Ирина Дегтярева "Отдай свою страну"

Луис считал себя человеком без родины, собственно, таковым и являлся – в Колумбии его объявили в розыск. Он бежал с одним из контрабандных самолетов, перевозивших колумбийский героин в Африку. Наркотики потом переправляли дальше, в Европу, а Мартинес остался в Африке…

– Здравствуй, Луис, – мягко сказал Марио. – Что, молодняк муштруешь?

– А, это ты, conchudo[6 - Conchudo (исп.) – наглец, нахал – слово характерное для Колумбии, Мексики, Перу, Эквадора.], – скрипуче по-испански отозвался Мартинес. – Все чего-то комбинируешь? Небось, наведался не просто старого друга навестить?

– Само собой, – улыбнулся Санчес. – Что мне на тебя, старика, смотреть? А если серьезно, дело есть. – Он перешел на французский, чтобы и Мбаза понимал: – В первую очередь надо дать команду нашим парням, чтобы не разграбили один из поездов с грузом для ЦАР. Нас нанимают для охраны. Я должен подобрать надежных людей. Займись, Мбаза. Кого-нибудь посолиднее, из старой гвардии. Молодняк не задействуй. Они голодные, борзые, чего доброго, польстятся на содержимое вагонов.

– А во-вторых? – уточнил внимательный Луис.

– Надо разузнать, что за груз. Явно прикроются первоклассной ширмой. Все сделают чисто по документам – что-то вроде медикаментов или школьных принадлежностей. Докопайтесь до истины. Но осторожно. Вероятнее всего, груз будет сопровождать представитель хозяина. Необходимо, чтобы он не догадался о ваших изысканиях. Заболтайте его, напоите, заколдуйте – все, что угодно, чтобы он шум не поднял. За груз отвечаете головой. Речь идет о моей деловой репутации.

Луис задумчиво кивнул и разгладил усы. Мбаза кивал в продолжении всей речи Марио, выражая понимание и готовность дотошно выполнить все указания.

– С десяток бойцов пусть явятся завтра в порт к Мисумбе. Он в курсе дела. Луис, проследи, чтобы они оделись поприличнее. Груз из Китая и главный, кто за него отвечает, – Шен Симэнь. Запомнил?

– Это из любви к искусству или хоть что-то заплатят?

– По триста на брата. Вы себе можете побольше выторговать. Но не слишком усердствуйте. – Марио сел к столу, посмотрел на этикетку бутылки, стоящей в центре стола. – Нельзя упустить этот контракт. Дело пустячное. Сопроводить поезд до Браззавиля. Охрана-то чисто символическая. Если твои люди, Мбаза, не ограбят, то никто больше не позарится. Чувствую, в этом грузе и в этом китайце есть нечто такое…

Марио поводил рукой в воздухе, словно ловил невидимую паутину. Мечтательно посмотрел на янтарную жидкость в бутылке. Луис хмыкнул и протянул руку к тумбочке, где стояли стаканы.

Маленький землисто-серый геккон сидел под потолком. Его присутствие в домике сигнализировало о том, что поблизости нет змей. По москитной сетке вверх-вниз перемещался крупный мотылек – прилетел на свет лампы в открытую дверь. Марио с тоской наблюдал за его бесплодными попытками выбраться наружу. Вниз-вверх, вниз-вверх… Вернувшийся противный озноб напомнил, что надо пить лекарство, а не теплый виски из сомнительного липкого стакана.

Санчес засобирался обратно. По дороге допил остатки кофе из термоса, но глаза слипались, на них давила усталость и сонливость. Он добрался домой к рассвету, торопливо дошел до кровати и повалился, не раздеваясь. Тут же уснул и дышал громко и тяжело.

* * *

На старое рыжее полотенце ровный ветер с океана надул песок, пока Марио купался. Пришлось встряхнуть, и полотенце заполоскало на ветру, норовя вырваться из рук. Волны у берега резали своими досками серфингисты. Этот пляж был их излюбленным местом. У кромки воды лежал чей-то черный эластичный костюм для серфинга, наверное, запасной. Он выглядел как сброшенная китовая шкура, мокрый, тускло поблескивающий на солнце.

Прижав полотенце своим смуглым костлявым телом, Марио отряхнул руки от налипших песчинок и стал есть холодную папайю, которую достал из сумки-холодильника. Папайю, чуть с горчинкой, запивал совсем уж горьким кофе из термоса.

Сегодня малярия сдала позиции, хотя таблетки еще приходилось пить, и Санчес чувствовал себя почти хорошо. Он был настолько здоровым человеком, что малейшее недомогание выбивало его из колеи.

Дикий пляж оказался одним из самых надежных мест для встреч со связным. Случайные люди сюда не приезжали. На пустынном протяженном берегу, заполненном шумом ветра и биением волн о камни и плотно слежавшийся песок, подслушать разговор невозможно, не поможет никакая аппаратура. Кроме того, Марио совмещал приятное с полезным – купаться рядом с городом он не любил.

– Есть новости? – к нему подошел моложавый мужчина, с покатых плеч сполз синий гидрокостюм для серфинга. Нижняя часть костюма стягивала его от талии до колен. Бледная кожа, черные сосульки мокрых волос и доска для серфинга под мышкой. Он бросил ее на песок и уселся на колени рядом с полотенцем Марио, взял кусок папайи.

С Руменом Петковым, болгарским дипломатом, Марио общался уже много лет и никак не мог привыкнуть к его бесцеремонности и стеклянному взгляду крупных черных глаз. Кто и каким образом его завербовал, Санчес доподлинно не знал, но доверял ему информацию, не сомневаясь, что она дойдет до Центра в точности, дословно и с комментариями о настроении колумбийца и о том, какие он использует выражения.

Марио действительно грешил крепкими выражениями и очень удивился, когда из Центра ему сделали замечание по этому поводу. С тех пор, общаясь с Петковым, он чувствовал себя словно на приеме у психолога, когда каждый жест, эмоции, проскользнувшие некстати на лице, случайно вырвавшееся словечко тщательно фиксируются, анализируются и превращаются в неумолимый диагноз.

Коротко и сдержанно Марио рассказал Румену о встрече с китайцем и об их договоренностях по сопровождению груза, который вызывал серьезные подозрения.

В какой-то момент они оба замолчали. Румен сосредоточенно отлеплял круглые желеобразные семечки папайи от гидрокостюма. Марио видел, что связной пытается осмыслить услышанное, и не мешал, вытянулся на полотенце, закинул руки за голову.

– Думаешь, Симэнь разведчик?

– Есть такое ощущение, – зажмурился от солнца колумбиец. – Знаешь ведь, как у них развито это дело. Любые данные от любых людей – уборщиц, студентов, продавцов – все в дело идет, а китайцев много по всему миру. Удобная и обширная сеть информаторов… Когда его увидел, сразу вспомнил о «Гуанбу». Деловая хватка, слишком ловкий тип, да и физически… чувствуется многолетняя натренированность. Не хотелось бы встретиться с ним на узкой тропинке.

– Выходит, он тебя вычислил каким-то образом, раз к тебе обратился за помощью и вообще… слишком навязчивый. Не находишь?

– Не знаю. Пока что можно считать это случайностью, стечением обстоятельств, – Марио поставил ладонь козырьком от солнца над глазами и посмотрел на Румена. – Поживем – увидим. Что там с моим отпуском? Он вообще существует в природе, этот отпуск?

– В природе существует, – покладисто согласился Румен, поднимаясь с песка. – Но ты же сам все понимаешь… Светиться на границе лишний раз, да и в Колумбии ты в розыске. Будут огромные сложности с документами. Центр на такие риски не пойдет. Если захотят тебя поощрить, то финансово. На большее не рассчитывай.

– Да я в принципе думал не о Колумбии, хотя и к отцу бы надо слетать.

– Ты что?! – Румен даже сёрф, который уже поднял, уронил. – Про это и думать забудь. Не в ближайшие несколько лет. Да и что там тебе?

– Вообще-то, там мать похоронена. – Марио сел с таким сердитым выражением на лице, что болгарин встревожился и смутился. – Я и на похоронах не был и до ее смерти много лет не виделись. – Он опустил голову. – За могилой хотя бы ухаживают?

– Как ты просил все сделали, – торопливо кивнул Румен. – Цветы носят. Даже зимой. Там ведь сейчас зима.

– Осень, – задумчиво поправил его Марио и вздохнул. – Будет информация, дам знать. Как обычно.

Он закрыл глаза, показав, что встреча закончена и негромко начал скорее бормотать, чем петь старую колумбийскую песенку. Обычно это говорило о том, что у него либо плохое настроение, либо он ощущает приближение крупных неприятностей.

Сегодня это означало, наверное, первое, но те, кто хорошо знал Марио, могли бы предположить, что не стоит исключать и второй вариант. К тем, кто хорошо знал Санчеса, в первую очередь можно было отнести его самого, и, поймав себя на исполнении старинной глупой песенки, засевшей в голове, он умолк.

Перед его мысленным взором тянулось бесконечное заснеженное поле, словно он перемещался над ним по воздуху, низко стелился над землей. Приближались покосившиеся кладбищенские оградки на опушке березовой рощицы, вползавшие кривыми безлистыми стволами на пригорок.

Там, под двумя почерневшими от времени крестами, покоились его дед и бабушка. Он представлял, что рядом с ними теперь и мать. Но не мог и вообразить, как все изменилось. Поле заполнили ряды новых оградок, и роща поредела. Могила его близких преобразилась, и появился памятник, где выбиты золотом три родных имени – бабки-испанки, которую еще в подростковом возрасте вывезли в СССР из Гренады во время войны в Испании, деда и матери – Долорес Сергеевны Санчес.

Балерина кордебалета Большого театра, она познакомилась с гастролирующим в составе труппы Ла Скала молодым колумбийским тенором Рикардо Санчесом. Ее как комсомолку и активистку закрепили за тенором, дабы сэкономить на переводчике с испанского. На репетициях Рикардо и во время экскурсий по Москве, которые довольно быстро стали индивидуальными, они были рядом.

Уже через пять дней знакомства Рикардо поехал в Подмосковье к родителям Долорес и мгновенно нашел общий язык с Миладрес, матерью девушки. Ее отец, послушав их испанскую болтовню, задумчиво и непонятно для Рикардо заключил: «Снюхались».

Неделю спустя горячий колумбийский парень возжелал большего, на что ему было предложено прогуляться до ЗАГСа. Он не отказался. Находчивость Долорес Сергеевны сподвигла ее выдать колумбийца за таджика. А регистраторша в поселковом ЗАГСе не то что колумбийца, но и таджика живьем отродясь не видывала. Тем более, надрессированный будущей женой Рикардо очень уверенно, хоть и невпопад, говорил: «Я согласен» и «да». Что испанский, что таджикский – регистраторше невдомек было, что в советском паспорте хоть что-то должно быть написано по-русски. За мзду она и месячную положенную отсрочку сократила до двух дней.

Так Долорес приобрела фамилию Санчес, мужа и массу неприятностей. Когда вскрылся факт их бракосочетания, ее выгнали из Большого театра и заодно из комсомола. Рикардо в двадцать четыре часа выслали из Союза. Он затребовал законную жену к себе на родину, но Долорес не решилась бросить родителей. Через год родился Марио Долорес Санчес, еще не осознающий, как непросто сложится его жизнь.

Он рос у дедушки и бабушки, в то время как мать, устроившись на полставки техничкой в поселковую школу, чтобы не посадили за тунеядство, бегала по Москве от ученицы к ученице. Готовила девчонок к поступлению в хореографическое училище. Учениц поставляли сочувствующие ей коллеги из Большого.

Марио помнил, как ходил встречать с бабушкой электричку, привозившую мать. Розовый закат, трепетные верхушки берез на фоне огромного неба, полустанок, запах прогоревшего в топках титанов угля, летевший серым шлейфом от проносившихся поездов дальнего следования, ребристые, царапающие нёбо карамельки «Театральные», которыми угощала бабушка, и, наконец, летящая балетная мамина походка, не уничтоженная ни навалившимися бедами, ни тяжелыми тряпичными сумками, каждый вечер оттягивающими ее руки. Сумки перекочевывали к бабушки, а сонный Марик лез к маме на руки и, прижавшись щекой к мягкой теплой зеленой кофте, дремал, убаюканный маминым мелодичным голосом.

Когда ему исполнилось два года, умер от инфаркта дед, а через год скончалась и бабушка. Осиротев, мать совсем затосковала, почти каждый день ходила на кладбище с сыном. Он привык бегать там, среди могил в березовой роще, где росли большие белые грибы.

«Добрые» соседи заявили в органы опеки, что Долорес не следит за мальчишкой, и он тронется умом, если будет дневать и ночевать на кладбище. Мать опомнилась и решилась отправить пятилетнего Марио к отцу, осознавая, что, скорее всего, никогда больше не увидит сына.

Марио понимал тогда одно – его бросают. Сначала он плакал. Целый день, до глубокой ночи. Потом вдруг перестал, глядя на тусклый бок самовара, стоявшего на столе и поблескивающего в лунном свете, льющемся из окна.

Он ощущал такую никчемность и одиночество, что перехватило дыхание. А потом отпустило. Мать словно бы умерла для него, и он, смирившись с этим, понял, что хочешь – не хочешь, придется жить и выживать. К отцу так к отцу. В Колумбию так в Колумбию. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Всю дорогу до «Шереметьво–2» он сидел в такси молча, не ответил на объятия матери, когда пошел следом за сотрудником колумбийского посольства в СССР, который возвращался домой и согласился сопровождать мальчика.

Отец очень обрадовался его приезду и, хоть поначалу общались с трудом (мальчик понимал по-испански, но говорил неуверенно), Марио было с ним легко.

Рикардо редко бывал дома, больше на гастролях, но когда возвращался к сестрам, опекавшим его сына, вел себя как самый обычный латиноамериканский папаша, а не популярный оперный певец. Он мог баловать Санчеса-младшего невероятными подарками и тут же бил, чем ни попадя с такой же пылкостью, с какой одаривал. В дело шли тапки, нотные тетради, ракетка для большого тенниса, стоявшие на крышке рояля рамки с фотографиями и, на первый взгляд, самые неподходящие предметы для воспитания.

Способный Марио мало времени уделял учебе, оставаясь отличником без труда, но связался с парнями из М–19[7 - М–19 (Movimiento 19 de Abril) (исп.) – Движение 19 апреля. Партизанское движение основано в 1974 году. Поддерживало связь с революционной Кубой.] еще будучи подростком. Убегал несколько раз из дома с неистребимой жаждой приключений и готовностью к битве за справедливость. Тогда он еще верил в нее…

Его с помощью полиции водворяли домой. Отец порол немилосердно, в таких случаях традиционно используя ремень. Марио матерился, набравшись выражений от партизан, за что Рикардо бил еще крепче.

В один из таких побегов мальчишка попал с партизанами в заварушку. Они вступили в бой с полицейскими. Марио получил огнестрельное ранение в грудь. Чудом выжил, а отец, задействовав нешуточные связи, отмазал его от колонии.

Ненадолго Санчес-младший притих. Много читал, скупал книги в ближайшем книжном магазине, завалил ими всю свою комнату в отцовском особняке в престижном районе Боготы.

Мать, которой, наконец, удалось приехать навестить сына, нашла его чудным. Долговязый, с горящими глазами на очень худом смуглом лице, отрешенный взгляд, некрасивый шрам на груди от пули, торопливая речь с массой незнакомых ей слов, почерпнутых из книг. Русский, как ни странно, он не забыл, хотя и говорил на нем с акцентом.

Сын был чужой. Будто и не обрадовался ей, поздоровался, словно только вчера виделись, и тут же убежал в сад с книгой. Покачиваясь в гамаке, читал, погруженный в текст и в глубокие размышления.

Расстроенная Долорес бродила по огромному дому бывшего мужа (она развелась с ним заочно, и ее восстановили на работе в Большом театре репетитором) и все ей здесь казалось посторонним. Она не заметила, как сын подглядывал за ней через окно со двора, смотрел в спину матери измученным взглядом, не видела и как он плакал, забившись в самый дальний угол сада.

У нее был другой муж и дочь, сестра Марио. У Рикардо имелась постоянная любовница, на которой он, правда, с завидным упорством не женился.

Посмотрев друг на друга, тихо и почти нежно пообщавшись, Рикардо и Долорес расстались навсегда. Она улетела домой, и ни Марио, ни его отец ее больше не видели.

Марио недолго пришлось удивляться равнодушию отца. Тот два дня ходил хмурый, не репетировал, а потом, запершись в своей комнате, пил. Прислуга носила ему туда на серебряном подносе ром, вздыхала и сочувствовала. Таким она хозяина еще не видела. Потом Рикардо рыдал так громко своим хорошо поставленным голосом оперного тенора, что слышали все в доме.

А на следующий день во время репетиции отец пел так горестно, что Марио не выдержал, подошел и обнял его со спины, чем удивил аккомпаниатора. Все общавшиеся с семьей Санчес знали, что сын тенора не слишком ласковый парнишка. Да и сам отец растрогался и удивился. С тех пор отношения между ними стали особенно доброжелательными. Однако идиллия длилась не так долго, как хотелось им обоим…

Виной всему стала женщина. Воспоминания о ней по сей день будоражили воображение Марио, вызывали в нем невнятное чувство недосказанности и глухого раздражения.

К отцу, когда тот бывал в Боготе, а не на гастролях, почти каждый день таскались толпы гостей. Поклонники его творчества из высших слоев общества и просто нахлебники. Особенно было много врачей – Рикардо обожал лечиться. Они, пользуясь этой его страстью, могли претендовать на попадание в книгу рекордов Гиннесса по количеству выписанных рецептов для тенора. Его мнительность не знала пределов.

Среди гостей часто попадались сотрудники культурных отделов посольств, базировавшихся в столице. Они жаждали заполучить Рикардо Санчеса с гастролями в свои страны или хотя бы на посольский прием, где тенор стал бы гвоздем программы. Сверхзадача состояла в том, чтобы он выступил бесплатно.

В тот день, как обычно, вечером в огромной гостиной с распахнутыми в сад окнами пахло духами, выпивкой и сигарами. Отцовское пение разносилось по всему дому и саду.

Прислуга в черных платьях и белых кружевных передниках курсировала от кухни к гостям. Они ходили с подносами через сад – так было короче – и проходили через распахнутые двери в гостиную.

Марио сидел в гамаке и думал, что прислуга напоминает в сумерках мотыльков, летящих на свет и на дивные звуки музыки. Пение завораживало и его. Слух у Санчеса-младшего оказался абсолютным, но учиться пению или игре на музыкальных инструментах он отказался, предпочитая исполнять старинные колумбийские песенки, часто неприличного содержания, которым научился у ребят из М–19.

За эти куплеты отец его колотил чем ни попадя. Однажды даже запустил метрономом. Пока тот летел в цель, то продолжал отщелкивать заданный ритм. Древний прибор, еще дедушкин, разбился о стену, так как Марио успел вовремя присесть…

Марго… Она пришла с кем-то из постоянных завсегдатаев. Черные волнистые жесткие волосы лежали на ее обнаженных смуглых плечах, легкое розовое платье чуть за колено с ассиметричным подолом было полупрозрачное и довольно откровенное.

Наблюдая за незнакомкой из сада, Марио сердился на себя за то, что так сосредоточился на ней. Для него Марго по возрасту могла считаться старухой, но его завораживало то, как она поворачивает голову, как внимательно слушает любого собеседника, с кем ее сводит круговорот гостей в гостиной. Тонкие руки, розовые губы, блестящая узкая лакированная розовая сумочка. Она чувствовала его взгляд, нервно посматривала на открытые окна, но со света в темноту увидеть его в саду не могла.

Наконец, он решил выйти из тени и прошел в гостиную. И тут же нарвался на отцовское замечание, которое тот решил сделать по-русски (отец хоть и плохо, но все же знал язык):

– Переоденься, болван! Опять в этих драных джинсах. Сколько говорить? Позоришь меня перед гостями.

– Да они каждый день таскаются. Дома не расслабишься. Как на вокзале.

– Я тобой позже займусь! – пригрозил отец.

Марио снова ушел в сад, чтобы не мозолить ему глаза. Марго вышла следом.

– Извини, – заговорила она по-русски, – я невольно подслушала вашу перепалку с сеньором Санчесом. Почему по-русски? Разве у сеньора Санчеса русские корни?

– У меня, – неохотно признался Марио, досадуя на отца. – А вы?..

– Я из советского посольства.

– Вот уж не знал, что вам разрешают так свободно разгуливать по городу и по гостям к местным, – ехидно заметил он.

Она засмеялась. От ее смеха у Марио мороз пошел по коже. Он понял, что полюбил, неожиданно, просто, и даже дыхание перехватило.

– Нет, я все же живу вольготнее, чем ты. Меня хотя бы не заставляют переодеваться к приходу гостей.

Пыл влюбленности у Марио чуть затух от порции ее яда.

– Вы, наверное, секретарша в посольстве? – продолжил пикироваться он, но от злости перешел на испанский.

– Занимаюсь вопросами культуры… Ты учишься?

– В университете на первом курсе юридического.

– А я подумала, что ты по стопам отца пошел… Слушай, не обращайся ко мне на «вы». Чувствую себя старухой. – Она смешно сморщила переносицу. – Тебе не надоели эти чванливые гости? Может, рванем в какой-нибудь кабачок, где есть музыка поновее Шопена?

Марио дернул плечами и усмехнулся:

– Слышал бы тебя мой отец! Кощунство!

– Или тебя не отпустят?

– Смотри как бы тебя из посольства твоего не турнули за посещение злачных мест. Знаю я одно такое. Туда и полиция боится соваться.

– А ты боишься? – сделала она наигранно испуганное лицо.

– Вот еще! Там мои друзья, – Марио выдержал театральную паузу и пояснил: – фарковцы.

Ее лицо стало задумчивым. Не такой реакции он ожидал и стушевался.

– Они вот так, открыто, торчат в столице?

– Ты что? Они шифруются, об этом месте кого попало не информируют.

– Но ты же сам сказал, что даже полиция опасается заглядывать.

– Не из-за фарковцев. Район бандитский. Лихие там парни. Стрельбу прямо на улице могут открыть. А меня там хорошо знают. Одно время увлекался идеями ФАРК[8 - ФАРК – FARC-ER – Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejercito del Pueblo (исп.) – Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа. Организация основана в 60-х годах. Состав – крестьяне. Идеология – марксизм-ленинизм. До середины восьмидесятых была военным крылом компартии, потом их пути разошлись. Леворадикальная повстанческая группировка Колумбии.], – видя вопрос у нее в глазах, пояснил он. – Так ты едешь или сдрейфила?

– Ха! – Она закинула сумочку на ремешке за плечо, сумка звонко щелкнула ее по заду. Они оба рассмеялись.

Марио оглянулся на дом, схватил пару пирожных с подноса проходившей мимо прислуги и устремился к гаражу, где стоял его мотоцикл.

Напился он той ночью практически до потери пульса и, когда проснулся, помнил только одно – Марго стала его первой женщиной, и лежал Марио в ее постели в небольшой квартирке, которую для нее снимало посольство в центре города. Тут пахло кофе, ее духами и сигаретным дымом – она курила.