– На Нобелевку не соглашусь. Мелко… Премия Шао. Лучше Госпремия! Минимум! Так… Что это я? Быть знаменитым некрасиво, не это подымает ввысь… Я ведь это вслух сказал? – Доктор отмахнулся от навязчивых мыслей и обеспокоенно посмотрел на электронные часы. – А у меня, похоже, давление подскочило.
– Штормит, док? – сочувственно, еле ворочая от слабости языком, произнес пациент.
– Давление-то в норме, пульс – в темпе presto, – признался медик и сам себя успокоил: – Сейчас нормализуемся.
Закрыв глаза, он трижды глубоко вздохнул и медленно выдохнул, а затем внимательно уставился на пациента.
– Водички? – с участием поинтересовался доктор и, не ожидая ответа, налил, с любопытством ученого наблюдая, как пациент неспешно и мелкими глотками пьет воду. В этом угадывались самоконтроль и военный опыт выживания в пустыне.
Доктор протянул пациенту руку.
– Будем знакомы. Как велите вас величать?
Пациент уверенно, с улыбкой человека, понимающего причину вопроса, пожал руку:
– Кирилл Ратников. Это я помню. Где я?
Доктор, впечатленный твердостью рукопожатия и речи, удовлетворенно кивнул и ответил:
– Вы в полной безопасности. Под контролем физиолога, психиатра и реабилитолога академика Леонида Михайловича Бродского, главврача этого богоспасаемого Президентского реабилитационного центра, то есть меня.
– Не слышал о таком центре. И давно я лежу этаким… ваххабитом?
Академик удивленно поднял брови, а потом, смекнув, улыбнулся:
– Вы про бороду?.. Дорогой мой человек. Чтобы не впасть в регрессивное состояние – а это не в наших с вами интересах, – никаких лишних вопросов. Важно самому все вспомнить. И это, уверяю вас, произойдет в свое время. Сейчас же, героический мой, вам показано спать, есть и лечиться. Вести, извините, ботанический образ жизни.
– И все-таки. Что со мной было?
– Военная контузия, милейший. И кома.
– Как-то меня мутит…
– Радуйтесь, это в вас жизнь возвращается. А сейчас мы приляжем, верно? – предложил Бродский и, не дожидаясь ответа, нажатием кнопки на пульте перевел комфортное анатомическое кресло Кирилла в горизонтальное положение. – Сейчас спокойно, не спеша, andante[25], как говорят музыканты, вас осмотрим.
Достав фонарик, академик с нескрываемым удовольствием приступил к осмотру пациента.
– Та-а-ак. В левом глазике небольшой мидриаз. Делаем а-а-а, – Бродский забавно приоткрыл рот, показывая, чего ждет от Кирилла.
Вздохнув, Ратников сделал, что его просили.
– Чудесный язычок. Что-то еще о себе помните? – как бы невзначай спросил доктор, ощупывая лимфатические узлы на шее Ратникова.
– Тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. Майор.
– Респект! Родителей, семью помните?
– Не помню…
Академик поднял левую руку Кирилла, согнул ее в локте, разогнул и, вернув на кресло, успокоительно произнес:
– Значит, пока и не нужно. – Взявшись за осмотр правой руки, он словно невзначай продолжил опрос: – Может, что-то иное всплывает в памяти?
– Не пойму, сон это или воспоминание? Девочку помню, какую-то очень знакомую. Идет по коридору, ей что-то угрожает. Не помню что. Пытаюсь помочь, но каждый раз безрезультатно.
– Мы обязательно с этим поработаем, неравнодушный вы наш человек. Когда немного окрепнете.
Завершив осмотр, академик Бродский вызвал медбрата, который подвез кресло к кровати и помог Ратникову на нее перебраться. Все это время Леонид Михайлович с восторгом, а то и с умилением смотрел на своего пациента.
– Послушайте, товарищ боец, я от вас в тихом врачебном восторге – речевые, когнитивные функции…
– …моторика, – встрял медбрат.
– …и это тоже – всё в очень-таки обнадеживающем состоянии.
– Не могу не разделить ваш тихий восторг. Как у нас говорят, не стал покойником, будешь полковником.
– Это вот сейчас был сарказм! Любопытно, это генетика или действие препарата?
– А что, ваши чудо-таблетки тонизируют чувство юмора?
– Увы, такой побочки у них не наблюдалось. А жаль. Но мы только приступили к клиническим испытаниям. Вот понаблюдаем вас и поймем.
– Леонид Михайлович, а может так случиться, что я чего-то не вспомню?
– Мозг не мышца, перегружать не стоит. Постепенно восстановитесь, любопытный вы наш.
– Нам бы ускориться. Стыдно отлеживаться, когда братья на фронте воюют.
– Да побойтесь Бога! Вы только из комы вышли! Армии доходяги не нужны, товарищ офицер, – вежливо, но безапелляционно подвел итог разговору Леонид Михайлович. – На сегодня всё! Спать! – И уже обращаясь к медбрату: – Сделайте укольчик! По протоколу.
Кирилл посмотрел в окно. Смеркалось. Московское небо заволокло серо-синей пеленой, сквозь которую пробивались наискось крупные хлопья снега. Снаружи на запорошенный подоконник вспорхнула синица и теперь с любопытством театрала, опоздавшего к началу спектакля, разглядывала мизансцену в палате. Укол подействовал: постепенно все вокруг стало терять очертания и предметность, голоса академика Бродского и суетящегося медбрата превратились в нераспознаваемый гул, и только желтогрудая зрительница-синица, крутившая свою черную с белыми щечками головку, осталась перед глазами. Перед закрытыми глазами уснувшего Кирилла.
Глава 7
День третий. Амнезия
Человек не подозревает, как много он способен забыть.
Академик Бродский вошел в палату вместе с медбратом и обнаружил Ратникова стоящим у окна и наслаждающимся видами госпитального парка. Кирилл опирался на костыль, но тот скорее был формой психологической поддержки, чем физической потребностью.
– Трех дней не прошло, а наш герой уже ходит, – довольно констатировал академик, обращаясь к медбрату. – Ставьте в палате тренажер, займемся восстановлением тонуса мышц.
Кирилл повернулся к вошедшим и несколько рассеянно произнес:
– Душно здесь… Хотел открыть окно, а ручки нет. Забыл, какой он – глоток свежего воздуха.
Бродский понимающе переглянулся с медбратом, подошел к пациенту, обнял его за плечи и увел от окна.
– Свежий воздух от вас никуда не денется. Пока соблюдаем палатный режим. Что, беспокоит неопределенность прошлого?
– Так точно.
– Забудьте беспокоиться.
– Как забыть, если и не помнишь?
– Для человека после комы главное – определенность настоящего.
– А можно позвать кого-то из родных?
– Конечно, можно. Даже нужно!.. – Леонид Михайлович перешел на тот деликатный тон, который выбирают терпеливые родители в разговоре с беспокойными детьми. – Но не сразу. Мы должны выяснить, что вас триггерит. Вдруг ваши переживания связаны с кем-то из родных или с травмирующим сознание фактом вашей биографии.
– Все так серьезно?
– Дорогой мой человек, у вас посттравматическое стрессовое расстройство с ретроградной амнезией. А вдруг амнезия диссоциативная?
– Это приговор?
– Это диагноз. Бояться нужно не его, а плохих врачей. А у меня для вас таких нет.
– Как же я что-то вспомню, если меня на это… триггерит.
– Доверьтесь академику. Будем двигаться мало-помалу, как говорится, poco a poco[26]. В лечебном деле важны умеренность и аккуратность.
– Ну да… Молчалины блаженствуют на свете, а нам на фронт бы, мы за мир в ответе…
– Какой-то прогресс очень уж динамичный. Вам сейчас показан необременительный визуальный контент. Например, старые добрые советские комедии.
Леонид Михайлович взял пульт от телевизора и нажал на кнопку.
Собравшаяся в это время в кабинете для консилиумов группа врачей-реабилитологов наблюдала на громадном мониторе эксперимент, проводимый академиком Бродским. Научный интерес представлял пациент с частичной амнезией, много лет находившийся в коме, но благодаря достижениям отечественных биотехнологий успешно и невероятно быстро проходящий реабилитацию. Камера давала общий, средний и крупный план пациента, причем с нескольких ракурсов.
– Коллеги, тише! Кейс «Стихи»!
Кирилл сидел в кресле и смотрел по телевизору знаменитую советскую комедию «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». Леонид Михайлович разместился напротив Ратникова и с интересом наблюдал за ним. На экране разворачивался детективно-комедийный сюжет новеллы «Наваждение», где актер Демьяненко в роли Шурика читал стихи Ярослава Смелякова актрисе Наталье Селезневой, игравшей роль симпатичной студентки Лиды:
Вдоль маленьких домиков белых
Акация душно цветет.
Хорошая девочка Лида
На улице Южной живет…
В конце эпизода, когда раздался бой часов и в кадре появилось растерянное лицо Шурика, пытавшегося вспомнить, что стало причиной дежавю, Леонид Михайлович выключил телевизор и поинтересовался у Ратникова:
– А кстати, Кирилл, вы любите поэзию?
– Рифмовать стихи еще не значит любить поэзию. Не хочу быть Капитаном Очевидность, но уж лучше любить поэзию в себе… Но люблю ли я ее, не знаю.
– Или просто не помните? – Академик выразительно посмотрел на Кирилла и протянул ему посеченный осколками томик стихов карманного формата поэтессы Евы Домбровской.
Кирилл задумчиво взял казавшуюся знакомой книгу, пытаясь вспомнить, что с ней связано.
– Интерес к поэзии спас вам жизнь. Броня стихов защитила ваше сердце от осколка.
– Любопытная метафора. Только не могу вспомнить, откуда эта книга.
– Однако вы носили ее у сердца. Такое не бывает случайным. Здесь что-то личное, qualcosa di romantico, amico mio[27].
В этот момент раздался бой настенных часов, принесенных медбратом еще вчера. Кирилл рассеянно посмотрел на часы, потом на книгу и подумал, что в этот момент, вероятно, похож на героя Демьяненко. Закрыл глаза, и память, словно проявитель на фотобумаге, стала возвращать забытое воспоминание.
Глава 8
Кирилл и Ева
Что тебе на память оставить,
Тень мою? На что тебе тень?
Посвященье сожженной драмы,
От которой и пепла нет…
Москва, Арбат, Дом книги,
12 декабря 2021 года, воскресенье
Колокольный трезвон храма Симеона Столпника извещал Арбат и его окрестности о конце воскресного богослужения. Вроде бы декабрь, а потеплело. Вчера еще было минус двенадцать, а сегодня уже минус три. Если умом Россию не понять, то где ж найти аршин для Москвы, которая в канун нового, 2022 года по-купечески богато украсилась пестрыми новогодними гирляндами, гигантскими шарами с иллюминацией и корпоративными елками. Кирилл Ратников, уже неделю как вернувшийся из сирийской командировки и положенный отпуск проводивший с семьей, решил заехать в книжный магазин на Арбате, чтобы накупить детских книг для совместного вечернего чтения с шестилетней дочкой.
Оплатив на кассе увесистый пакет книг, Кирилл обратил внимание на стайки интеллигентных молодых людей, влекомых на второй этаж неизвестным ему интересом. Некоторые на ходу листали книжку карманного формата и оживленно ее обсуждали. Опытному разведчику не стоило труда выяснить пункт назначения людского потока – на втором этаже шла творческая встреча с поэтессой Евой Домбровской и презентация ее нового сборника иронической поэзии. Время позволяло, и Кирилл, едва знакомый с творчеством Домбровской, решил присоединиться.
Поэтесса произвела на Ратникова неизгладимое впечатление своим острословием, умом и самоиронией, что даже по нынешним эмансипированным временам большая редкость для красивой женщины.
Когда очередь желающих получить автограф дошла до него, Кирилл протянул купленный поэтический сборник и уточнил:
– Екатерине.
Надписав книгу мелким малоразборчивым почерком, поэтесса вернула ее, поинтересовавшись:
– Жене?
– Дочери.
– Не рановато?
Вопрос явно относился к возрастному ограничению книги 18+.
– Двенадцать лет пролетят незаметно, – дал оптимистический прогноз Кирилл. Домбровская с улыбкой по-одесски уточнила:
– Смотря с какой скоростью их жить!
– Формально теория относительности, как и время, – внегендерные категории.
