Человек не подозревает, как много он способен забыть.
Эрих Мария Ремарк
Академик Бродский вошел в палату вместе с медбратом и обнаружил Ратникова стоящим у окна и наслаждающимся видами госпитального парка.
Кирилл опирался на костыль, но тот скорее был формой психологической поддержки, чем физической потребностью.
– Трех дней не прошло, а наш герой уже ходит, – довольно констатировал академик, обращаясь к медбрату. – Ставьте в палате тренажер, займемся восстановлением тонуса мышц.
Кирилл повернулся к вошедшим и несколько рассеянно произнес:
– Душно здесь… Хотел открыть окно, а ручки нет. Забыл, какой он – глоток свежего воздуха.
Бродский понимающе переглянулся с медбратом, подошел к пациенту, обнял его за плечи и увел от окна.
– Свежий воздух от вас никуда не денется. Пока соблюдаем палатный режим. Что, беспокоит неопределенность прошлого?
– Так точно.
– Забудьте беспокоиться.
– Как забыть, если и не помнишь?
– Для человека после комы главное – определенность настоящего.
– А можно позвать кого-то из родных?
– Конечно, можно. Даже нужно!.. – Леонид Михайлович перешел на тот деликатный тон, который выбирают терпеливые родители в разговоре с беспокойными детьми. – Но не сразу. Мы должны выяснить, что вас триггерит. Вдруг ваши переживания связаны с кем-то из родных или с травмирующим сознание фактом вашей биографии.
– Все так серьезно?
– Дорогой мой человек, у вас посттравматическое стрессовое расстройство с ретроградной амнезией. А вдруг амнезия диссоциативная?
– Это приговор?
– Это диагноз. Бояться нужно не его, а плохих врачей. А у меня для вас таких нет.
– Как же я что-то вспомню, если меня на это… триггерит.
– Доверьтесь академику. Будем двигаться мало-помалу, как говорится, poco a poco[26 - Poco a poco (ит.) – «постепенно»; музыкальный термин.]. В лечебном деле важны умеренность и аккуратность.
– Ну да… Молчалины блаженствуют на свете, а нам на фронт бы, мы за мир в ответе…
– Какой-то прогресс очень уж динамичный. Вам сейчас показан необременительный визуальный контент. Например, старые добрые советские комедии.
Леонид Михайлович взял пульт от телевизора и нажал на кнопку.
Собравшаяся в это время в кабинете для консилиумов группа врачей-реабилитологов наблюдала на громадном мониторе эксперимент, проводимый академиком Бродским. Научный интерес представлял пациент с частичной амнезией, много лет находившийся в коме, но благодаря достижениям отечественных биотехнологий успешно и невероятно быстро проходящий реабилитацию. Камера давала общий, средний и крупный план пациента, причем с нескольких ракурсов.
– Коллеги, тише! Кейс «Стихи»!
Кирилл сидел в кресле и смотрел по телевизору знаменитую советскую комедию «Операция “Ы” и другие приключения Шурика». Леонид Михайлович разместился напротив Ратникова и с интересом наблюдал за ним. На экране разворачивался детективно-комедийный сюжет новеллы «Наваждение», где актер Демьяненко в роли Шурика читал стихи Ярослава Смелякова актрисе Наталье Селезневой, игравшей роль симпатичной студентки Лиды:
Вдоль маленьких домиков белых
Акация душно цветет.
Хорошая девочка Лида
На улице Южной живет…
В конце эпизода, когда раздался бой часов и в кадре появилось растерянное лицо Шурика, пытавшегося вспомнить, что стало причиной дежавю, Леонид Михайлович выключил телевизор и поинтересовался у Ратникова:
– А кстати, Кирилл, вы любите поэзию?
– Рифмовать стихи еще не значит любить поэзию. Не хочу быть Капитаном Очевидность, но уж лучше любить поэзию в себе… Но люблю ли я ее, не знаю.
– Или просто не помните? – Академик выразительно посмотрел на Кирилла и протянул ему посеченный осколками томик стихов карманного формата поэтессы Евы Домбровской.
Кирилл задумчиво взял казавшуюся знакомой книгу, пытаясь вспомнить, что с ней связано.
– Интерес к поэзии спас вам жизнь. Броня стихов защитила ваше сердце от осколка.
– Любопытная метафора. Только не могу вспомнить, откуда эта книга.
– Однако вы носили ее у сердца. Такое не бывает случайным. Здесь что-то личное, qualcosa di romantico, amico mio[27 - Qualcosa di romantico, amico mio (ит.) – «что-то романтическое, мой друг».].
В этот момент раздался бой настенных часов, принесенных медбратом еще вчера. Кирилл рассеянно посмотрел на часы, потом на книгу и подумал, что в этот момент, вероятно, похож на героя Демьяненко. Закрыл глаза, и память, словно проявитель на фотобумаге, стала возвращать забытое воспоминание.
Глава 8
Кирилл и Ева
Что тебе на память оставить,
Тень мою? На что тебе тень?
Посвященье сожженной драмы,
От которой и пепла нет…
Анна Ахматова
Колокольный трезвон храма Симеона Столпника извещал Арбат и его окрестности о конце воскресного богослужения. Вроде бы декабрь, а потеплело. Вчера еще было минус двенадцать, а сегодня уже минус три. Если умом Россию не понять, то где ж найти аршин для Москвы, которая в канун нового, 2022 года по-купечески богато украсилась пестрыми новогодними гирляндами, гигантскими шарами с иллюминацией и корпоративными елками. Кирилл Ратников, уже неделю как вернувшийся из сирийской командировки и положенный отпуск проводивший с семьей, решил заехать в книжный магазин на Арбате, чтобы накупить детских книг для совместного вечернего чтения с шестилетней дочкой.
Оплатив на кассе увесистый пакет книг, Кирилл обратил внимание на стайки интеллигентных молодых людей, влекомых на второй этаж неизвестным ему интересом. Некоторые на ходу листали книжку карманного формата и оживленно ее обсуждали. Опытному разведчику не стоило труда выяснить пункт назначения людского потока – на втором этаже шла творческая встреча с поэтессой Евой Домбровской и презентация ее нового сборника иронической поэзии. Время позволяло, и Кирилл, едва знакомый с творчеством Домбровской, решил присоединиться.
Поэтесса произвела на Ратникова неизгладимое впечатление своим острословием, умом и самоиронией, что даже по нынешним эмансипированным временам большая редкость для красивой женщины.
Когда очередь желающих получить автограф дошла до него, Кирилл протянул купленный поэтический сборник и уточнил:
– Екатерине.
Надписав книгу мелким малоразборчивым почерком, поэтесса вернула ее, поинтересовавшись:
– Жене?
– Дочери.
– Не рановато?
Вопрос явно относился к возрастному ограничению книги 18+.
– Двенадцать лет пролетят незаметно, – дал оптимистический прогноз Кирилл. Домбровская с улыбкой по-одесски уточнила:
– Смотря с какой скоростью их жить!
– Формально теория относительности, как и время, – внегендерные категории.
– Узнаю типично мужской подход. Феноменологически феминность и маскулинность по-разному проявляют себя в отношении ко времени, – вынесла свой вердикт Домбровская и взяла книгу следующего охотника за автографом, молодого человека лет двадцати пяти.
– Возможно, я архаичен, – по-джентльменски склонив голову, заметил Кирилл, невозмутимо укладывая поэтический сборник в пакет с детскими книгами, – но не считаю пол «спекулятивным элементом», необходимым для функционирования сексуальности, или «культурной метафорой», которая «оформляет социальную реальность». По мне, женственность есть женственность, а не «трансверсальная форма» любого пола.
Домбровская, отложив ручку, с любопытством взирала на молодого, с военной выправкой мужчину, знакомого с работами французских постструктуралистов[28 - Здесь имеются в виду подходы к феминности, разрабатываемые в работах французских постструктуралистов М. Фуко, Ж. Деррида, Л. Иригарей, а также часто относимого к пост-структуралистам Ж. Бодрийяра.].
– При таких-то домостроевских взглядах что сделало вас поклонником моей поэзии?
– Назвать меня вашим поклонником было бы преувеличением. Я оказался здесь случайно. А в вашей поэзии, Ева, мне нравятся полисемантизм текста и авторская самоирония. В моей домостроевской профессии без самоиронии нельзя.
– Первое звучит не комплиментарно, могли и умолчать. А вот второе заинтриговало. Что же это за профессия? – заинтересованно спросила Домбровская, явно получая удовольствие от общения с Кириллом и не обращая внимания на нетерпение ожидающих своей очереди поклонников.
– Прораб в одной стройконторе.
– О, так вы каменщик! Отвес, мастерок, молоток, циркуль?[29 - Отвес, мастерок, молоток, циркуль – символы вольных каменщиков (масонов).]
– Ну что вы, Ева. Я состою в другой строительной гильдии.
Негодование толпы поклонников грозило перерасти в физическую расправу, и Кирилл, извиняясь, уступил место жаждущим автограф.
– Приходите на мой творческий вечер в феврале. Самоиронии будет через край, – прощально помахала рукой поэтесса вслед оттесненному почитателями Кириллу.
– С удовольствием! Если не отправят с молотком на новый объект.
Глава 9
Школа
Косые прямоугольники окон с перекрестиями рам формировали геометрию естественного света в коридорах районной школы. На зеленых стенах с потрескавшейся и местами облупившейся краской в дешевых деревянных рамках висели покосившиеся портреты «основоположников украинской государственности» Григория Сковороды, Ивана Франко, Леси Украинки, Тараса Шевченко, Степана Бандеры, Романа Шухевича, Дмитрия Донцова. Школа еще недавно была опорным пунктом нацбатовцев, и всюду обнаруживались зримые следы их пребывания – бинты, пустые бутылки из-под воды и водки, смятые пачки от сигарет, разорванные зеленые пакеты сухпайка с надписью «Властнiсть ЗСУ, не для продажу», использованные шприцы. В школе сумрак, нет света. Группа российских бойцов, рассредоточившись по зданию, контролировала ситуацию по периметру. Кирилл шел по коридору с военкором и документалистом Олесей Шагиной, активистом Комитета семей воинов Отечества, отчаянной женщиной с позывным Мама. Снимать ей не разрешили, но допустили до временной располаги, откуда группа будет выдвигаться на задание.
– Я пишу статьи и снимаю документальное кино о наших отважных русских мальчишках на войне, – на ходу, с вдохновением, непривычным для суровых обстоятельств, рассказывала Олеся. – Хочу донести до читателей и зрителей фронтовую правду.
– Олеся, да о тебе самой впору кино снимать. Сын, слышал, тоже здесь добровольцем воюет?
– Да, он всегда был идеалистом и романтиком. Я им горжусь.
– Думаю, он тобой тоже. Хотя впору волноваться. Опасно здесь.
– Слышала, у тебя позывной Ротный?
– Ратный. Потому что Ратников. И потому что для пяти поколений мужчин нашего рода ратный труд – дело семейное.
У класса истории Украины Ратному и Шагиной встретился боец с лицом московского интеллигента и позывным Доцент. В дверном проеме с обломками выломанной нацбатовцами двери видны были парты и стулья, сваленные в центре класса.
– Доцент у нас будущий ученый, – весело представил бойца Кирилл, – в свободное от командировок время пишет диссертацию по военной стратегии НАТО в Европе.
– Ратный, эту школу, оказывается, нацбатовцы держали, – сообщил Доцент, передавая командиру стопку брошюр «Азова» и фотоальбом. – Посмотри альбом. Местную школоту в летние лагеря вывозили, между занятиями по выживанию в лесу и спортивному ориентированию учили москалей убивать. Инструкторы – сплошь бывалые нацисты с «атошным» опытом. Уроженцы, кстати, Харьковской области и Луганщины.
– Они ведь – по крови своей – наши братья. Как примириться с тем, что теперь мы враги?
Обдумывая основательный ответ, Ратный зашел в класс, неспешно взял два уцелевших стула, поставил их у стены, подальше от окна, и пригласил Олесю присесть.
– У прадеда лучшим фронтовым другом был украинец Тарас Тимошенко. Его, контуженного и раненного, мой прадед вытащил с поля боя в сорок первом. Восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, вместе здесь, под Харьковом, с боями выходили из Барвенковского котла. А в сорок третьем, также вместе, уже освобождали Харьков и форсировали Днепр. Наконец, израненные и седые, дошли до Берлина, где мой прадед в составе штурмовой группы в районе укрепленной Кёниг-плац героически погиб. Тараса Поликарповича однополчане по-братски называли Маршалом, в честь однофамильца, наркома обороны. Как вспоминал отец, Маршал часто у нас гостил, рассказывал о своем друге и нашем героическом предке. Прабабушка плакала. А Тарас Поликарпович сына назвал Иваном в честь моего деда. И даже крестил его. На Украине тогда православия народ держался крепко.
– Трогательная история.
– Не то слово. А вот история нашего времени. Работаем мы пару недель назад по объекту. Накрываем банду. Допрашиваю пленного нацбатовца из «Кракена»[30 - Запрещенная в России террористическая организация.]. Убийца, садист, психопат. Весь в нацистских татуировках: вольфсангель, мертвая голова, четырнадцать/восемьдесят восемь[31 - Вольфсангель (wolfsangel – «волчий крюк», нем.) – символ, активно использовавшийся в военной символике Третьего рейха, в частности, был эмблемой НСДАП; в настоящее время – популярный неонацистский знак, присутствующий, к примеру, в эмблеме полка «Азов». Вольфсангель внесен Минюстом России в Федеральный список экстремистских материалов. Мертвая голова (нем. Totenkopf) – эмблема отрядов СС «Мертвая голова», отвечавших за управление концлагерями и лагерями смерти, а также 3-й танковой дивизии СС «Тотенкопф»; в настоящее время – неонацистский символ. 14/88 – неонацистский код, означающий высказывания лидера белых супремасистов, неонациста Дэвида Лэйна (1938–2007), а также зашифрованное приветствие «Хайль Гитлер»; эта комбинация цифр внесена Минюстом России в Федеральный список экстремистских материалов.]. Как говорится, фулл хаус. Понятно, что враг, и ясно, что идейный. И тут выясняется – ба! – правнук Тараса Поликарповича. Вот как тут ему про братство пояснить? Значит, не близки ему строки баллады Высоцкого. Значит, нужные книги он в детстве не читал.
Олеся вздохнула, с брезгливостью полистала брошюру с альбомом и решительно предложила:
– Нужно сжечь всю эту мерзость!
– Олеся, аутодафе не наш путь. Лучше отдадим Доценту. Пригодится в его диссертации.
– И на будущем военном трибунале над укронацистами! – с твердой верой в неотвратимый исход капитуляции неофашистского режима добавила Шагина.
Внезапно послышались прилеты минометных снарядов, грудным кашлем зашлась арта. Где-то шла активная стадия военной операции. Олеся невольно пригнулась, а у Ратного лишь сузились зрачки – верный признак готовности к бою.
