– Узнаю типично мужской подход. Феноменологически феминность и маскулинность по-разному проявляют себя в отношении ко времени, – вынесла свой вердикт Домбровская и взяла книгу следующего охотника за автографом, молодого человека лет двадцати пяти.
– Возможно, я архаичен, – по-джентльменски склонив голову, заметил Кирилл, невозмутимо укладывая поэтический сборник в пакет с детскими книгами, – но не считаю пол «спекулятивным элементом», необходимым для функционирования сексуальности, или «культурной метафорой», которая «оформляет социальную реальность». По мне, женственность есть женственность, а не «трансверсальная форма» любого пола.
Домбровская, отложив ручку, с любопытством взирала на молодого, с военной выправкой мужчину, знакомого с работами французских постструктуралистов[28].
– При таких-то домостроевских взглядах что сделало вас поклонником моей поэзии?
– Назвать меня вашим поклонником было бы преувеличением. Я оказался здесь случайно. А в вашей поэзии, Ева, мне нравятся полисемантизм текста и авторская самоирония. В моей домостроевской профессии без самоиронии нельзя.
– Первое звучит не комплиментарно, могли и умолчать. А вот второе заинтриговало. Что же это за профессия? – заинтересованно спросила Домбровская, явно получая удовольствие от общения с Кириллом и не обращая внимания на нетерпение ожидающих своей очереди поклонников.
– Прораб в одной стройконторе.
– О, так вы каменщик! Отвес, мастерок, молоток, циркуль?[29]
– Ну что вы, Ева. Я состою в другой строительной гильдии.
Негодование толпы поклонников грозило перерасти в физическую расправу, и Кирилл, извиняясь, уступил место жаждущим автограф.
– Приходите на мой творческий вечер в феврале. Самоиронии будет через край, – прощально помахала рукой поэтесса вслед оттесненному почитателями Кириллу.
– С удовольствием! Если не отправят с молотком на новый объект.
Глава 9
Школа
Харьковская область, серая зона,
июль 2022 года
Косые прямоугольники окон с перекрестиями рам формировали геометрию естественного света в коридорах районной школы. На зеленых стенах с потрескавшейся и местами облупившейся краской в дешевых деревянных рамках висели покосившиеся портреты «основоположников украинской государственности» Григория Сковороды, Ивана Франко, Леси Украинки, Тараса Шевченко, Степана Бандеры, Романа Шухевича, Дмитрия Донцова. Школа еще недавно была опорным пунктом нацбатовцев, и всюду обнаруживались зримые следы их пребывания – бинты, пустые бутылки из-под воды и водки, смятые пачки от сигарет, разорванные зеленые пакеты сухпайка с надписью «Властнiсть ЗСУ, не для продажу», использованные шприцы. В школе сумрак, нет света. Группа российских бойцов, рассредоточившись по зданию, контролировала ситуацию по периметру. Кирилл шел по коридору с военкором и документалистом Олесей Шагиной, активистом Комитета семей воинов Отечества, отчаянной женщиной с позывным Мама. Снимать ей не разрешили, но допустили до временной располаги, откуда группа будет выдвигаться на задание.
– Я пишу статьи и снимаю документальное кино о наших отважных русских мальчишках на войне, – на ходу, с вдохновением, непривычным для суровых обстоятельств, рассказывала Олеся. – Хочу донести до читателей и зрителей фронтовую правду.
– Олеся, да о тебе самой впору кино снимать. Сын, слышал, тоже здесь добровольцем воюет?
– Да, он всегда был идеалистом и романтиком. Я им горжусь.
– Думаю, он тобой тоже. Хотя впору волноваться. Опасно здесь.
– Слышала, у тебя позывной Ротный?
– Ратный. Потому что Ратников. И потому что для пяти поколений мужчин нашего рода ратный труд – дело семейное.
У класса истории Украины Ратному и Шагиной встретился боец с лицом московского интеллигента и позывным Доцент. В дверном проеме с обломками выломанной нацбатовцами двери видны были парты и стулья, сваленные в центре класса.
– Доцент у нас будущий ученый, – весело представил бойца Кирилл, – в свободное от командировок время пишет диссертацию по военной стратегии НАТО в Европе.
– Ратный, эту школу, оказывается, нацбатовцы держали, – сообщил Доцент, передавая командиру стопку брошюр «Азова» и фотоальбом. – Посмотри альбом. Местную школоту в летние лагеря вывозили, между занятиями по выживанию в лесу и спортивному ориентированию учили москалей убивать. Инструкторы – сплошь бывалые нацисты с «атошным» опытом. Уроженцы, кстати, Харьковской области и Луганщины.
– Они ведь – по крови своей – наши братья. Как примириться с тем, что теперь мы враги?
Обдумывая основательный ответ, Ратный зашел в класс, неспешно взял два уцелевших стула, поставил их у стены, подальше от окна, и пригласил Олесю присесть.
– У прадеда лучшим фронтовым другом был украинец Тарас Тимошенко. Его, контуженного и раненного, мой прадед вытащил с поля боя в сорок первом. Восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, вместе здесь, под Харьковом, с боями выходили из Барвенковского котла. А в сорок третьем, также вместе, уже освобождали Харьков и форсировали Днепр. Наконец, израненные и седые, дошли до Берлина, где мой прадед в составе штурмовой группы в районе укрепленной Кёниг-плац героически погиб. Тараса Поликарповича однополчане по-братски называли Маршалом, в честь однофамильца, наркома обороны. Как вспоминал отец, Маршал часто у нас гостил, рассказывал о своем друге и нашем героическом предке. Прабабушка плакала. А Тарас Поликарпович сына назвал Иваном в честь моего деда. И даже крестил его. На Украине тогда православия народ держался крепко.
– Трогательная история.
– Не то слово. А вот история нашего времени. Работаем мы пару недель назад по объекту. Накрываем банду. Допрашиваю пленного нацбатовца из «Кракена»[30]. Убийца, садист, психопат. Весь в нацистских татуировках: вольфсангель, мертвая голова, четырнадцать/восемьдесят восемь[31]. Как говорится, фулл хаус. Понятно, что враг, и ясно, что идейный. И тут выясняется – ба! – правнук Тараса Поликарповича. Вот как тут ему про братство пояснить? Значит, не близки ему строки баллады Высоцкого. Значит, нужные книги он в детстве не читал.
Олеся вздохнула, с брезгливостью полистала брошюру с альбомом и решительно предложила:
– Нужно сжечь всю эту мерзость!
– Олеся, аутодафе не наш путь. Лучше отдадим Доценту. Пригодится в его диссертации.
– И на будущем военном трибунале над укронацистами! – с твердой верой в неотвратимый исход капитуляции неофашистского режима добавила Шагина.
Внезапно послышались прилеты минометных снарядов, грудным кашлем зашлась арта. Где-то шла активная стадия военной операции. Олеся невольно пригнулась, а у Ратного лишь сузились зрачки – верный признак готовности к бою.
– Ну ладно украинцы. Но ведь и многие наши сограждане против войны, уезжают из страны, – продолжила Олеся, когда арта замолкла.
– Так и я за мир!.. Но после победы над укрорейхом. А так многие наши ребята по возвращении хотят посмотреть в глаза гуманистам.
– Только посмотреть?
– С кого-то и спросить. С тех, кто публично хает армию, стыдится быть русским, называет нас оккупантами. Половина штурмов с задания возвращаются грузом двести. Бойцы рвут здесь жилы, харкают кровью, гибнут, становятся калеками, чтобы нацист не пришел в Курск, Белгород, Москву. Бьются за мирное будущее детей, и не только своих. Мы именно так здесь разумеем политику партии и правительства. Это наш выбор. Но парням не понять метросексуалов, инстадив и прочих жертв пластических хирургов, которые после фитнеса под мирным московским небом за утренним капучино с круассаном строчат гневливые посты в Инсту[32], репостя черные квадраты и белых голубков. Ну не близки солдату душнила-неотолстовец и прочие мутные непротивленцы злу насилием.
– Вот вернешься ты домой. А перед тобой типичный либеральный юноша со взором горящим и ноющей антивоенной совестью. Какие аргументы найдешь, чтобы переубедить его?
– Лично я как профессиональный военный «нетвойниста» не осуждаю. Он восемь лет не замечал страданий Донбасса, так почему должен проникнуться эмпатией сейчас? Чтобы ненавидеть укронацизм, нужно увидеть растерзанные тела донбасских девчат и женщин, изнасилованных нацбатовцами. Вырезанные нелюдями свастики на спинах и лицах живых еще мирных граждан, виноватых лишь тем, что хотят жить в России. Посмотреть в глазки покалеченного украинским артобстрелом пятилетнего мальчика без ножек. Постоять, глотая слезы, а то и прорыдаться на Аллее ангелов в Донецке. Украина – это как Массаракш у Стругацких. Мир наизнанку. Так ведь и в головах некоторых наших граждан полная разруха.
– Понимаю, ты не осуждаешь простых людей. А предавших Отечество деятелей культуры, этих откормленных релокантов?
– Это – добровольные скопцы. Сами оскопили себя, отсекли от культурного корня. Кто они без России, без русского читателя и зрителя, которого теперь публично презирают? Несчастные, озлобленные люди. Когда-то попалось потрясающее письмо одного митрополита графине Софье Толстой, обвинявшей Церковь в жестокости по отношению к преданному анафеме Льву Николаевичу. Митрополит так примерно отвечал: «Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры во Христа».
– Я творчеством Льва Николаевича с юности увлечена, но аналогия ясна.
– Сейчас у нас на фронте двоичная система координат – свой или чужой, белое или черное. Иных красок во время войны быть не может. Каждый должен определиться. Я сейчас не про фронт, я про тыл.
– Увы, но справедливо!
– Я сейчас, Олеся, может, странную мысль скажу, непопулярную. Только ты не обижайся. Среди «нетвойнистов» – уехавших и не уехавших – есть достойные люди. Не потерянные для исправления души.
– Не ожидала такого от русского воина. Это кто же?
– Те, для кого всякое насилие и война – это мировая дисгармония. Сверхчувствительные натуры – их единицы, но они есть среди поэтов, музыкантов, людей, занимающихся волонтерской и благотворительной деятельностью. Для них всякое насилие – это зло. Такие должны почувствовать правду этой Священной войны, тогда будут на нашей стороне. Среди этих сомневающихся есть очень талантливые люди.
– Например?
– Ева Домбровская.
– Домбровская? – задохнулась Шагина. – Да она же релокант. Сейчас покажу сюжетец. Посмотри!
Шагина достала смартфон и включила видео под своим гневным постом…
Глава 10
Раблезианцы и Константинополь
Мир во всех отношениях, безусловно, плох: эстетически он похож на карикатуру, интеллектуально – на сумасшедший дом, в нравственном отношении – на мошеннический притон, а в целом – на тюрьму.
На пользовательском видео был запечатлен известный московский бар в районе Патриков, где проходят томные и зажигательные встречи богемной тусы. В кадре – разномастная столичная публика: всегда возбужденные актеры московских и немосковских театров, манерные блогеры-миллионники с размытой гранью гендерных различий, отставные высокопоставленные политики, а ныне – представители то ли системной, то ли несистемной оппозиции, они и сами не разберут. Элитарии надменно, а кто и с презрением взирали на шумное собрание, но почему-то не покидали его.
Гламурный ведущий вечера с плавающей профессиональной идентичностью и неизгладимой печатью порока, плазмолифтинга и контурной пластики на лице настойчиво потребовал внимания публики. Из-за центрального столика неспешно поднялся герой вечера, и он же – главный ньюсмейкер дня. По версии Патриков. Грузный, одутловатый, неизменно хмельной поэт, писатель и хайпожор всея Руси Тима Рыков – вечный оппонент власти на ее вечном же содержании. Пошевелив сталинскими усами, Тима с вдохновением озвучил новое четверостишие гневной сатиры:
Пропагандоны Телеграма
Льют в души яд войны, а мне
В аккаунт льются телеграммы
Моих друзей. Там: «Х… й войне!»
Публика, сидевшая за столиками и стоявшая с алкоголем у барной стойки, с пионерским энтузиазмом встретила разящую силу плакатного слога. Из разных мест послышались не сдерживаемые костлявой рукой цензуры крики одобрения и щенячьего восторга представителей творческой богемы и нетворческих элит, давно образовавших некое подобие секты поклонников поэта: «Браво, Тимуль!», «Рыков – наше все!», «Тим, мы твой Dream Tim!», «Ай да Рыков, ай да son of a bitch!»
Одиноко и бесстрастно сидевшая за столиком поэтесса Ева Домбровская выглядела единственной неассоциированной частью этого праздника протеста. Образ поэтессы, утомленной суетой столичной жизни, с застывшим на лице выражением невыносимой скуки, прекрасно сочетался с интерьерным минимализмом сервировки столика – символом творческой аскезы: свеча, бокал красного итальянского вина и портативный ноутбук. В общей агонии радости Домбровская не участвовала и Рыкову не аплодировала.
– Спасибо, друзья, соратники и просто честные люди, что вы пришли на мой крайний московский квартирник, – начал свой вечерний монолог Рыков, размахивая правой рукой с бокалом светлого кёльша. – Утром у меня «философский самолет». В нем я такой, беспробудно инакомысленный, буду не одинок, но многих из вас мне будет патологически не хватать. И в качестве собеседников, и в качестве собутыльников.
Собравшиеся одобрительно загудели. Кто-то, после десятка шот-дринков, подтверждал готовность скрасить питейное одиночество поэта на чужбине; кто-то горевал о непреодолимости жизненных обстоятельств, мешающих открыто и свободно солидаризироваться с трибуном; кто-то понимающе сопереживал этим вторым, а кто-то – преимущественно из бывших и действующих чинов, склонных к собственным литературным опытам, – материл немытую Россию мундиров голубых, проклинал кандалы цепочек дверных и выражал тщетные надежды на обломках самовластья увидеть чьи-то имена. Поэт Петруша, некогда увенчанный и овеянный не меньше Рыкова, а ныне вышедший в тираж, ненормативно, образно и в рифму костерил давно покойного Евтушенко за его двусмысленное «Хотят ли русские войны?». Но личную травму преодолеть был не в состоянии, поскольку все внимание аудитории было сосредоточено на Рыкове.
– Я с детства не мучаюсь вопросом, отчего поэты не летают так, как птицы. Просто боюсь летать, и все, – оптимистично объявил свое жизненное кредо Рыков, широко махнув рукой и облив хмельного Петрушу пивом. – За годы поздней жизни вместе с багажом знаний появился невыносимый тяжести багаж фобий. То есть я боюсь не только летать, но еще много чего. Сквозняка, политического режима – хотя, по моей версии, это одно и то же, – идиотов-патриотов, либеральных идиотов, умеренности, анафилактического шока и односложных репортеров. В этом интеллигентные и склонные к рефлексии люди не сильно друг от друга отличаются. Но это не делает нас безнадежными трусами. Поэтому предлагаю все наши коллективные и бессознательные страхи залить хорошим вином! Или пивом. Мне, раблезианцу эпохи Поражения, это ближе!
Благодарно внимавшая раблезианская секта поклонников разразилась аплодисментами и очередной порцией восторга: «Вива ля ризестанс!», «Тима, я с тобой!», «Слава Украине!»[33], «Нет войне!»
– Да, – с видом российского Фрэнсиса Фукуямы вырулил наконец на футурологический трек Тима Рыков. – Око Саурона видит нас, но мы по капле выдавим из себя Мордор. Я покидаю страну Поражения, чтобы вернуться в страну Победы. Победы здравого смысла над людоедским режимом и обскурантизмом прогнившей гэбэшной системы. Нет войне!
Все сливается в едином пароксизме звонкого соития бокалов и рюмок. «Нет войне! Нет вой-нее! Нет вой-нееее!» – все уверенней несется по бару, приобретая характер ритуального камлания за мир.
К Еве неожиданно подсела светская львица и блогерка Оксана Саранчецкая, рядом с которой постоянно вился оператор с экшен-камерой.
– Евонька, здравствуй. Заметила, что ты сегодня не на одной волне со всеми.
– Ксюшенька, ты же знаешь, что я всегда была не коллективной жизни представитель.
– Подтверждаю. А как ты, уроженка знойной и всеми любимой Одессы, тонко чувствующая творческая личность, относишься к чудовищным событиям на родной Украине? Я, конечно, про военную операцию.
– Как будто читаю древнегреческие трагедии Эсхила, участника греко-персидских войн. За колоссальными цифрами идущих на кровавое ристалище воинов, за волевыми решениями и заявлениями политиков не видны личные и коллективные трагедии, которые разорвут в клочья и сделают несчастными десятки тысяч семей. С обеих сторон.
– Тебе стыдно быть русской? И ощущаешь ли ты себя русской?
– Почему мне должно быть стыдно? Тебе самой стыдно?
– Ева, мы все заложники чужих решений. Время самоопределяться: с кем ты, кто ты?
– Я не чувствую себя заложницей, и мне не нравится твой вопрос.
– Тогда другой. Россия или свобода? Одесса или Москва?
– О, я тоже так могу! Ксения или тактичность? Блогерство или Патрики? Честь или совесть?
– Но это другое!
– Верно, Ксюшенька. Это – другие ложные дилеммы. Если источник и корень моего творчества – это русская литературная традиция, а солнечная Одесса – источник радости и вдохновения, то зачем мне делать выбор? Если я человек, который создает поэтические миры, зачем мне вступать в прозаическую партию войны? Я просто уезжаю. Без обвинений, соплей и комментариев. Отбываю в свой Константинополь.
– И ты тоже? – не скрывая восторга от журналистской удачи, воскликнула Оксана, но тут же сменила тему: – А как тебе новый сборник Рыкова?
– Не вижу повода для литературной радости, – отрезала Домбровская и отвернулась, дав понять, что интервью окончено.
Оксана грациозно соскользнула со стула и прокомментировала сенсацию дня:
– Только что мы узнали, что из России уезжает еще одна талантливая поэтесса хтонического чумного безвременья. Ева Домбровская отправляется в свой Константинополь. Так романтично. Так трагично. Так неизбежно.
Ева отрешенно и тоскливо смотрела на пьющих и веселящихся завсегдатаев местных ресторанов. По взгляду ее читалось, что она находится где-то не здесь. Еще мгновение, и она встанет и уйдет…
Глава 11
Юра-Джордж
Вы знаете, что я не красный,
Но и не белый, я – поэт…
Видео закончилось, и Олеся тотчас включила второе, на котором Ева, уже за границей, давала интервью журналисту Русской службы BBC Джорджу Бундю.
– Еще раз спасибо, Ева, что согласилась дать интервью. Это по нынешним временам уже подвиг. И я бы хотел задать тебе первый провокационный вопрос, – начал Джордж Бундь.
– Других не ожидала, Юра… извини, Джордж. Никак не привыкну к твоему новому имени, – обратилась Ева к иноагенту и политэмигранту, сменившему победоносное славянское имя на англосаксонский аналог.
– Тебя жестко клеймят в России патриотические поэты и литературные критики. Особенно преуспели Федор Топотыхин и Борис Ябеденко.
– Извини, с такой фамилией поэта я не знаю. А в чем меня упрекают?
– Заранее прошу прощения, что оскорблю твой абсолютный поэтический слух грубой прозой, но это – цитата: «Еще одна юная бандеровка и эсбэушная подстилка, нагуляв литературный вес в России и получив здесь от либеральной элитки всевозможные премии и прочие блага столичной цивилизации, отчалила в лондóны, назвав их почему-то своим Константинополем. Удивительная географическая неразборчивость. Так называемая ироническая поэтесса Ева Домбровская – еще один выкидыш отечественной либероты – уехала, потому что, видимо, стыдно быть русской. Или не смогла вынести „тяжелый дух патриотизма“, охвативший нашу страну. Поделом ей, и слава богу. Одной фекалией в наших авгиевых конюшнях меньше…»
– Такая совершенная форма самопрезентации, что комментарии излишни. Спорить с тем, что я не говорила, и отрицать, что не утверждала, – это как осознанно умываться в одной лоханке с больным педикулезом. Безрассудный риск.
– Но ты же говорила в одном из интервью о Константинополе?
– Говорила. Потому что Константинополь – это метафора исхода. Вынужденного транзитного исхода человека Третьего Рима через Рим Второй, бывший Константинополь, в поисках временного убежища в Европе или Америке. Временного! Ибо этот исход сопровождался уверенностью в скором возвращении на Родину. Что в итоге оказалось наивной мечтой русской эмиграции первой волны. И что я сказала не так?
