– А раньше бил врага без осечки.
Перезарядил. Осечный патрон вылетел из ствола и покатился в угол погреба.
У Пилипчука нервно дернулся глаз. Кирилл снова приставил пистолет к его голове:
– Два снаряда в одну голову не прилетают. Двух осечек не бывает.
– Не, ну, братка, – перебивая Ратникова, начал жалобно канючить Пилипчук. – Мы же все русские! Сам говорил!..
Ратников повторно спустил курок… Щелчок. Осечка.
Пилипчук дергался уже всем телом, умоляя:
– Ну, братка, не стреляй! Мамка старая, не переживет!
Но Кирилл непреклонно перезарядил затвор, освободив второй осечный патрон, укатившийся к первому.
Третий раз спустил курок, щелчок, выстрела нет.
Пилипчук завыл.
Затворная рама ушла назад одновременно с вылетевшим третьим осечным патроном. Кирилл молча и невозмутимо вынул из «Грача»[40] пустой магазин и вставил его в подсумок. Вытащив оттуда заряженный магазин, он вогнал его в пистолет, который снова навел на дрожащего «азовца»:
– Наконец-то, Сеня, ты на верном пути. В последний миг жизни нужно о светлом думать, о мамке. В Вальхаллу ты все равно не попадешь. Ибо место твое – в аду. А там разберешься – германском или христианском.
– Я все расскажу! – взвыл Пилипчук.
– Поздно. Не копти землю. Не занимай наше время. Закрывай глаза, Сеня. Денацифицировать тебя будем.
– Груз двести, вали на месте, – это были последние слова Абрека, которые услышал в своей жизни Пилипчук, когда грянул выстрел, охвативший вакуумным звуком весь маленький погреб и обжегший пороховым жаром потную рожу нацбатовца.
«Ля…» – только и успел подумать мозг Пилипчука.
Слышал бы этот жалкий писк украинский народ.
* * *
Тело Пилипчука, словно куль с озимыми, лежало неподвижно на холодном полу погреба.
– Эх, командир, час времени на еще одного шайтана потратили, а результат тот же.
– Нам, Абрек, важно понять, кто тут всем рулит.
– Ратный, давай в следующий раз сразу ухо подрежу. Все скажет. Даже что забыл.
Снизу раздался слабый стон.
– Очнулся, сатанист!
Абрек улыбнулся. Тому была веская причина. Командир не любил жестких допросов, особенно когда на допрос было время. Считал, что не дело это армейского офицера. Но он последние два месяца искал британского куратора местных нацбатовцев и тех, кто накрыл группу Матвеича.
Уже четвертый раз Абрек видел, как командир использует трюк с пистолетом. В магазине было три заранее охолощенных патрона. Такие используют спецы, когда нарабатывают моторику при холостой тренировке. Для этого из патрона вынимается пуля, высыпается порох, отстреливается капсуль, а затем пуля вновь вставляется в гильзу. Три выстрела – три осечки. «Осечный» патрон правдоподобно вылетает при перезарядке, а пробитый капсуль в такой ситуации никто не углядит. Когда же затвор уходил назад, сигнализируя, что магазин пуст, допрашиваемый обычно уже был готов расколоться. Ратный менял пустой магазин на заряженный, и тут раздавался настоящий выстрел. Поверх головы, но рядом с ухом. Обычно это не только производило эффект легкой контузии, но и развязывало язык военнопленным. Но бывали исключения. Совсем конченые торчки-наркоманы и нацисты с высоким порогом боли. Поэтому горец Абрек был сторонником быстрых и жестких решений.
– А ну, вставай! – Абрек потянул валявшегося Пилипчука за рукав и тут же бросил: – Э-э, да он обделался от страха. Воняет, как баран.
– Не убивай, – промямлил ссохшимся горлом Пилипчук. – Все расскажу.
Кирилл снова взял паспорт пленного:
– У тебя прадеда не Тарас звали?
– Та-Тарас. А откуда?..
– Зачем фамилию Тимошенко сменил на Пилипчука?
– Та ультрасы после Майдана затравили. Погоняло дали Москальский Маршал… Он же тоже – Семен…
– Вот, Сеня. В общей нашей советской истории родившийся под Одессой украинец Тимошенко стал маршалом Победы, а в Незалежной оказался врагом украинского народа.
– Понял я, братка, понял, – согласился Пилипчук, боявшийся чем-то разрушить хрупкую надежду на спасение.
– Да не братка я тебе. Братьями были твой прадед Тарас и мой прадед Назар. Вместе они до Берлина дошли. Вот таких, как ты, нацистов давили. Предал ты и своего прадеда, и дружбу его с русским братом. Так, отвечать быстро и односложно. От кого твое руководство получает приказы?
– От британского куратора.
– Имя, звание, приметы?
– Та не знаю я его, не видел. Но Степан его Робертом зовет. Знаком с ним по Одессе.
– Как контактируют?
– По закрытой связи.
– Какие еще задачи подразделения?
Пилипчук замялся, но, увидев недобрый взгляд жаждущего крови Абрека, выдавил из себя:
– Партизанская война.
– Есть результаты?
Нацбатовец, опасливо посматривая на Абрека и явно принимая Ратникова за доброго следователя, чья непостижимая ранее доброта объяснилась дружбой прадедов, скрывать ничего не стал:
– Ну так это… на мосту накрыли одну группу. Поймали на дезу о профессоре Подольском.
– Это была ваша группа?
– Так… тут наша зона. Только мы тут работаем.
– Кто руководил группой?
Пилипчук глухо, едва слышно промямлил:
– Сам Не…
Кирилл резко навис над Пилипчуком и схватил его за грудки:
– Кто?!
Пилипчук повторил чуть громче:
– Не…
Кирилл затряс Пилипчука, втянувшего голову в плечи, словно испуганная черепаха:
– Громче! Я не слышу!
– Та Нестор! Нестор!..
* * *
Истошный крик Пилипчука, перекрывавший голос Ратникова, внезапно пропал вместе со сном. Кирилл очнулся в кровати от собственного крика. Руками он держал и тряс за рукав вырывающегося медбрата. В палату добрым привидением влетел Леонид Михайлович:
– Ну-ну, родимый, что вы так нервничаете? Что-то приснилось?
– Нестор. Нестор Хволына. Степан. Я вспомнил!
– Нестор? Степан? Отлично. – Академик методично освобождал халат медбрата, оказавшегося заложником цепких рук Ратникова. – Кто эти люди?
– Позовите генерала Вепрева!
– Обязательно.
– Это очень важно.
– Передам.
– Сегодня же.
– Даже не сомневайтесь.
– Я вам доверяю.
– А есть варианты? Если не врачу, то кому еще доверять? Вы ведь нам жизнь доверяете.
– Некоторые доверяют женам, друзьям, политикам.
– Отсюда завышенные ожидания, разочарования и антидепрессанты. А мои пациенты доверяют нам, врачам. И поэтому что?
– Что?
– Поэтому они здоровы.
Кирилл, сжав зубы, откинулся на кровать. Бродский взял пульт и протянул Кириллу:
– Сегодня старая хорошая картина по Первому каналу! Рекомендую посмотреть. И выпейте настой шиповника.
Ратников залпом выпил напиток и включил телевизор. Шел черно-белый фильм Сергея Бондарчука «Судьба человека». Самый эмоциональный и трогательный эпизод в кабине машины.
ЗИС-трехтонка едет по пыльной сельской дороге. После последнего мучительного раздумья Андрей Соколов – одинокий, несчастный, покалеченный жизнью, исказненный войной герой-фронтовик, у которого погибли и жена, и дочери, и сын, – наконец решается на «признание»:
– Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?
Диагональный кадр выхватывает лицо Ванюшки, исполненное сокровенной невысказанной надежды. И слышим мы завороженный шепот детских губ:
– Кто?
– Я твой отец!
Счастливый Ванюшка бросается на шею обретенного отца и кричит таким пронзительным голоском, что от него слезы наворачиваются даже у самого черствого зрителя:
– Папка! Родненький, я знал, я знал, что ты меня найдешь, все равно найдешь! – И плачет, плачет. – Я так долго ждал, когда ты меня найдешь! Родненький.
На этом слове ломкий голос мальчика дрогнул. От детской ли слезы, от дорожного ли ухаба. Не важно. Зритель ревет.
– Пап-ка!..
Машина съезжает в кювет и останавливается. Отец обрел сына. Сын узнал своего отца…
Глава 14
Корни
В лесу деревьев корни сплетены,
Им снятся те же медленные сны,
Они поют в одном согласном хоре,
Зеленый сон, земли живое море.
Россия, Москва, парк Горького,
сентябрь 1999 года
Зрелой осенью Москва в парках очаровательно пестра. Все созданное и облагороженное Страной Советов, а ныне запущенное и безвидное накрывается многоцветным лиственным пледом. Неприглядность бедности отступает. Осень в своем праве. Россыпь шуршащих листьев секретит выбоины многослойного асфальта – источник любопытства пытливых школьников, увлеченных культурными наслоениями прошлых эпох. Убогость щербатых от времени бордюров, покинутых детских площадок и обветшавших аттракционов – все скрывает листва.
Природа дает силу жить. Вроде бы парк в городе, а как будто две разные реальности соседствуют, два инаковых уклада жизни. Городская среда бетоном, стеклом и асфальтом вытесняет все природное, замещая естественное рукотворным. Город вытягивает из человека силы. Делает уязвимым, беззащитным, слабым и от всего зависимым. От света, газа, метрополитена, пробок, снега и смога. А еще от денег и их отсутствия, от грабительских тарифов на коммунальные услуги, от моды на ненужное и недостижимое, от отсутствия безопасности для родных. Сильным человека делает вертикаль. Устремление и движение вверх, тяга к высоте, небу, Богу.
Но в городе неба не видно, да никто почти на него в городе и не смотрит. Некогда в небо глазеть – человеку работать нужно. Бежать, успеть, догнать, свести концы с концами. В городе небо замечают только беззаботные дети да никуда уже не спешащие старики. Одни из-за детского любопытства, другие – в размышлениях о жизни вечной.
