Человек средних лет, сидящий в комнате, встает, чтобы приветствовать гостя. В лице человека чудится что-то восточное, хотя в целом невозможно определить его расу или национальность. На нем просторное черное одеяние, голова его покрыта джаманой, и его имя Ас-Саббах ничего не значит, кроме титула, который он носит в этой башне.
В комнате горят желтые масляные светильники, но это тоже скорее дань традиции, чем необходимость. В башню уже много сотен лет как проведено электричество.
Вошедший обликом невзрачен. На нем такое же черное одеяние, правда, без куфии, и его темные без седины волосы ничем не покрыты. На вид ему между тридцатью и сорока, он среднего роста, и черты его лица, на первый взгляд примечательные и резкие, почти мгновенно стираются из памяти, стоит отвести взгляд.
Хозяин башни разводит руки, возможно, чтобы обнять пришедшего, а возможно, и затем, чтобы показать, что в них нет оружия. В любом случае гость останавливается в трех шагах от его кресла.
– Ты прибыл с орбиты, – не спрашивает, а констатирует хозяин.
– Я был на Марсе.
– Говорят, там снова готовятся к войне.
– Их боги всегда беспокойны, сайдах.
– Но ты прибыл не за этим.
– Не за этим.
– Ты прибыл, чтобы принять заказ, который поступил к нам вчера.
Ас-Саббах снова не спрашивает.
– Ты же знаешь, Гураб, как мы относимся к конфликту интересов.
Странно услышать эти слова из уст хозяина башни, но говорит он именно это.
– Вы не найдете лучшего исполнителя, – отвечает тот, кого назвали Гурабом.
– Не найдем, но не найдем и худшего. Все решит Совет.
Гураб подходит ко второму креслу, стоящему в зале, – или, точнее, к невысокой деревянной оттоманке. Присаживается. Вытягивает ноги. Он выглядит усталым, что неудивительно, учитывая, какой он проделал путь. Ас-Саббах тоже садится и пристально глядит на него сквозь полумрак комнаты.
– Откуда ты узнал про заказ?
Гураб чуть заметно пожимает плечами.
– Эмпиреи неспокойны. Мореход причалил к Небесной Гавани. В храме Иштар сегодня особенно ярки огни.
– Ты знаешь, что за одно это имя в городе карают смертью.
– Я многое знаю.
– А я знаю, что ты уже двадцать веков мечтаешь прикончить его. И знаю твое настоящее имя, и знаю, как звали твою сестру. Полагаешь, этого не знает Совет?
– От кого поступил заказ?
Ас-Саббах слабо улыбается.
– Ты дерзок. Здесь, в Башне Ворона, кровь не так уж важна. Нет разницы между перворожденными и возрожденными, Гураб, если ты понимаешь, о чем я. Или мне лучше называть тебя Амротом?
Сидящий на оттоманке заметно вздрагивает и тихо произносит:
– Ты знаешь, сайдах, что я отказался от этого имени больше тысячи лет назад.
– Пусть так, но ты не отказался от мести. А месть плохой наставник и еще худший помощник.
– Помоги мне.
Сидящий поднимает взгляд и смотрит прямо в лицо хозяину башни. Впервые маска равнодушия слетает с его лица.
– Помоги. Я служил Башне Ворона, верно и не задавая вопросов, уже много сотен лет. Я ничего не попросил для себя. Я в курсе, сколько весит твой голос в Совете…
Улыбка стирается с лица Ас-Саббаха.
– Башня Ассасинов не выносит просящих. Ты осознаешь, как смешон? Мне стыдно за тебя и стыдно, что тебя считают моим учеником.
Лицо Гураба Фальварка, ассасина Башни Воронов, каменеет.
– Что ж, считай, что ты этого не слышал, сайдах.
Он стремительно встает и выходит из зала, хотя выхода нет – лишь каменная неоштукатуренная стена с грубой кладкой. Ас-Саббах подносит руку к усам и чуть заметно усмехается, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась.
* * *
…Это место отвратительно. Его стены сочатся гноем. По ним ползают полчища мух, мухи клубами висят в воздухе, нет спасения от их басовитого жужжания. Под ногами чавкает, будто ступаешь по сырому мясу. Воина в перизоме и поножах это, впрочем, не смущает. Не смущает даже при том, что на нем нет никакой другой одежды. Впрочем, отчасти он прав – любая ткань навсегда провоняла бы тухлятиной и болезнью, стоит пробыть здесь всего пару минут, если происхождение этой ткани недостаточно божественно.
Владелец мерзостного замка восседает на гигантской жабе или змее, допустим, жабогадюке. Две ведьмы далеко не привлекательной наружности омывают его ноги кровью из золоченого таза. Стоит добавить, что вместо ступней у него копыта, а демоническая рожа – в струпьях, с вывернутыми ноздрями и гноящимися глазами – чуть ли не отвратительней всех его владений.
– В храме Астарота/Астарты сегодня особенно ярки огни, – произносит поджарый воитель.
Он оглядывается, словно ищет, куда бы присесть, не находит ничего подходящего и остается стоять.
– Даже не упоминай эту старую прошмандовку, – клекочет демон.
Не будем скрывать, что зовут его Вельзевул, Мушиный Король, и он третий и последний из Великой Троицы герцогов Бездны, хотя сам себя последним отнюдь не считает. Зато таковым его считают другие, и мнение этих других его уязвляет.
– Шлюха может сколько угодно называть себя Астаротом и герцогом, но мы-то знаем, что она приползла с вавилонской помойки и не раздвигала ноги только перед ленивым.
– Если бы тебя слышал сейчас мой давний приятель Абигор, – хмыкает воин, почесывая курчавую рыжеватую бородку, – он вогнал бы эти слова копьем тебе в глотку.
Воитель, правда, умалчивает о том, что и сам бы не прочь вогнать копье в глотку Вельзевулу за такие слова, но в глазах его разгораются нехорошие зеленые огоньки.
– Пусть присунет свое копье кому-нибудь другому, например собственному папаше, – рычит Вельзевул. – Сраное выродившееся племя. Только младшенький чего-то стоил, да и тот вшивый полукровка.
– Кстати о нем, – говорит воин.
Вельзевул выпрямляется, опрокидывая таз. Жабогадюка под ним жалобно крякает.
– Пошли прочь, криворукие бабы, – орет он ведьмам, и те в страхе убегают.
Воитель, чье имя Арес, наблюдает за беснованиями демона безо всякого смущения. Он частый гость в Горменгасте, хотя об этом не знают ни его отец, ни сестра. В курсе лишь супруга, но та, как ни странно, умеет хранить молчание, если это в ее интересах.
– Что о нем? – продолжает вопить Вельзевул. – Он же давно сгинул.
Мухи надсадно жужжат, словно пытаются заглушить вопли хозяина.
– Он вернулся, – спокойно отвечает Арес.
– Вернулся? Разве папаша его не угробил? Вот так новости!
Хозяин покоев хлопает себя по жирным ляжкам, раздавив пару дюжин насекомых, и заходится визгливым смехом.
– Ты лучше меня знаешь, о гнуснейший, что в Бездне никого угробить нельзя и уж тем более одного из высших ее князей, – усмехается воин. – Неужели Бельфегор навешал италийской лапши тебе на уши?
Хозяин покоев нерешительно трогает волосатое ухо, словно действительно ожидает нащупать там гирлянды из лапши.
– Он вернулся, – продолжает Арес. – Чем многие недовольны. Говорят, в Башню Ворона уже поступил заказ, а моя сестричка успела сбегать к тупоумному Бальдру…
– Хочешь сказать, его попытаются убить до того, как он соберет легионы?
– Несомненно, – кивает воин. – Несомненно, попытаются. И очень желательно это предотвратить.
Вельзевул чешет лоб, содрав пару струпьев и раздавив несколько гнойных бубонов.
– Да, тут ты прав, Эниалий. Кстати, дурацкое прозвище, не находишь? Тебя в детстве, случаем, не дразнили Аналием?
Если это и злит воина, то вида он не подает, и чеканно-красивое лицо остается невозмутимым. Только вот эти звериные огоньки в глазах…
– С другой стороны, – тянет демон, дергая себя за ухо, – мы не знаем, что он намерен делать и куда поведет легионы.
– Мы не знаем, – эхом отзывается Арес, – но мы можем это узнать. А точнее, сделать так, чтобы он повел их туда, куда нужно. Ты ведь, кажется, не в ладах с Бельфегором?
– Тебе-то какое дело до моих терок с братом? – сопит Мушиный Король.
– Никакого, – пожимает плечами воитель. – Так просто, застоялся я без хорошей драчки. Хотелось бы размяться.
* * *
– …Огни в храме моей матери сегодня особенно ярки, – говорит тот, кто занимал место по правую руку от Бельфегора.
Сейчас он избавился от шипастого церемониального шлема, нагрудника и латных перчаток. На нем свободного кроя рубаха. Он стоит у стрельчатого окна в своих покоях в замке Пламя Бездны. В отличие от нарочито роскошных залов внизу эти комнаты просты, почти аскетичны – в них нет ничего лишнего и ничего такого, о чем придется жалеть, потеряв.
За окном открывается вид на все слои ирреальности, на текучие болотные огни, на непроглядный мрак, на переливы сумасшедших красок, на пламя цвета вина и крови, на рассвет в холодных северных горах. Сейчас воин смотрит на Нью-Вавилон, на храм Астарота/Астарты, видимый отсюда примерно с высоты птичьего полета. В Нью-Вавилоне давно наступила ночь. На плоской крыше храма действительно пылают гигантские семисвечники, и кровь стекает по ступеням из черного кварца.
– Ты же знаешь, Абигор, – мягко отвечают ему из-за спины, – что Астарот содрал бы кожу с твоего смазливого личика, услышь, как ты называешь его матерью.
Воин оборачивается. Он действительно слишком хорош для демона. Говоря откровенно, он был бы слишком хорош для человека, бога, альва или даже ангела, если бы ангелы существовали в этом мире.
– Ее тут нет, – отвечает он отцу. – Нет последние две тысячи лет, и, полагаю, в немалой степени из-за тебя и твоих любовных похождений.
Бельфегор усмехается, как могла бы усмехаться змея.
– Кажется, ты пытаешься уязвить меня, сынок?
– Нет, – качает головой Абигор. – Если я что-то хочу сказать, то говорю прямо. Так вот, я прямо говорю: мне не нравится твоя затея, и добром она не кончится.
Великий герцог заламывает бровь, становясь немного похожим на фаустовского Мефистофеля.
– И на твои сегодняшние речи, конечно, никак не влияет тот факт, что он поклялся тебя прикончить?
Абигор пожимает плечами.
– Я невиновен перед ним.
– Интересно, – все с той же змеиной улыбкой говорит его отец, – как ты это докажешь. Или полагаешь, что возьмешь над ним верх в поединке? А потом, опустив меч, милостиво промолвишь: «Давай обнимемся, братец, ведь это вовсе не я заманил тебя в ловушку, а наш коварный и вероломный отец». Как думаешь, на каком из этих слов он вырвет твой язык и скормит своим воронам?
Абигор снова переводит взгляд на город за окном, город, отделенный от Пламени Бездны расстоянием в тысячи парсеков и десятки слоев реальности, город, находящийся всего в двух шагах.
– Темная Пифия предрекла, что он уничтожит тебя и Бездну, – произносит он. – И ты не нашел ничего лучшего, как поглотить его мать. Дурное подражание олимпийцу, и сколько бед оно уже принесло.
– По крайней мере, я не рожал его из головы и не страдаю от этого мозговым параличом, – хмыкает великий герцог.
Он подходит к простому креслу из дерева, с высокой резной спинкой, и усаживается, перекинув ногу за ногу.
– И насчет подражания олимпийцам я бы на твоем месте тоже не разорялся. Как там поживает твой сладчайший дружок Арес? Вы нынче шпилитесь или сделали перерыв в отношениях?
Абигор не оборачивается, но плечи его напряжены. Великий герцог удовлетворенно ухмыляется.
– Всегда говорил, что ты пошел в свою шлюшку-мать.
Крутанувшись на месте, молодой красавец яростно глядит на отца. Его глаза, обычно похожие на звездное небо безоблачной ночью, горят сейчас недобрым огнем.
– Еще одно слово…
– И что? – перебивает его Бельфегор.
Поразмыслив, он скручивает из пальцев дулю и тычет ею в сторону сына и наследника.
– Ты пронзишь меня копьем? О все оттенки Бездны, давай же, давай… Соверши хоть какой-то поступок, иначе мне все-таки придется отписать дворец твоему младшему братику.
Абигор кривит совершенной формы губы и молчит. Бельфегор кивает сам себе.
– Так я и думал. И послушай, не тешь себя напрасными измышлениями. Я, конечно, пожрал Яфит, но вовсе не потому, что боялся ее будущего отродья. Просто в тот момент мы славно кувыркались в постели, а в спальню зашел Астарот, и я не придумал ничего лучшего. Так уж получилось…
– Избавь меня от своих гнусных откровений.
– Почему же? Старый папочка желает исповедаться в грехах юности, – паясничая, восклицает Бельфегор. – Так что послушай. Мальчишка вернулся из Миров Смерти. Я-то полагал, что он сгинул и никакой пользы от него больше не будет, но он вернулся и пользу еще принесет. Я уничтожу олимпийцев и их жалких прихвостней, Абигор, и ты мне в этом поможешь – иначе судьба Андраса покажется тебе беззаботной прогулкой по цветущим садам Элизиума.
