Маска тишины
Наталья Тимошенко
Проклятые артефакты #2
Юная Кьяра Циани, собираясь на свой первый бал, мечтала о красивом платье, танцах и поклонниках. Она не знала, что этот вечер станет началом кошмара. После бала не осталось ничего, кроме холода, пустоты и смерти. А причина всему – маска, подаренная Кьяре родным братом.
Четыреста лет спустя историк Стефан Яновский хочет найти эту маску и выяснить, за что имя ее создателя стерли из истории, а почти все его работы уничтожили.
Но чего хочет сама Кьяра? Кто она теперь – друг или враг? И какую цену придется заплатить тому, кто осмелится ее услышать?
Наталья Тимошенко
Маска тишины
Пролог
1651 год, Венеция
Сырой осенний туман окутывал Венецию вот уже который день, по крышам едва слышно стучал мелкий дождь, и даже в зале собраний маскарери[1 - Мастер по изготовлению масок в Венецианской республике.] было влажно и холодно, словно лагуна дышала прямо в стены. Свечи чадили, воск стекал на дубовый стол, вокруг которого расселись мастера. В воздухе стоял запах старой бумаги, пыли и влажного сукна, которым были прикрыты окна. Лица собравшихся были так же мрачны, как и погода за окном. Некоторые тихо переговаривались, другие же смотрели вокруг из-подо лба, будто ждали подвоха. Повод, по которому они все собрались здесь этим вечером, был настолько пугающим, что никто не рисковал обсуждать его вслух.
– Синьоры, – наконец поднял руку магистр, седой мужчина с тяжелым взглядом. – Мы начинаем заседание.
Тишина воцарилась мгновенно. Никто не решался кашлянуть. В зал заседаний внесли толстый свиток, перевязанный черной лентой, и положили его на середину стола. На ленте уже отпечатались пятна воска – следы прежних собраний. Слух о том, что сегодня решится судьба Бартоломео Вальтерры, которого почти все из присутствующих знали лично, разнесся по городу быстрее, чем лодки по каналам.
Первым выступил писарь: молодой бледный человек с дрожащим голосом. Он начал читать доклад: перечень жалоб, поступивших в канцелярию гильдии. Там были имена горожан и знатных заказчиков, даты, описания «странных происшествий» после ношения масок мастера. Слова были сухие, чиновные, но от них у сидящих в зале мурашки бежали по коже. Писарь дважды запинался, и всякий раз присутствующие начинали шептаться до тех пор, пока магистр не ударял жезлом по столу.
– Хватит, – произнес наконец магистр. – Суть жалоб нам ясна. Пьеро, – он повернулся к молодому человеку, до этого стоящему в тени у стены.
Некоторые мастера, сидящие к нему спиной, вздрогнули: они даже не предполагали, что позади них кто-то есть. На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей.
– Ты подтверждаешь все сказанное? – спросил магистр, глядя на выступившего из тьмы человека.
Пьеро кивнул.
– Я проверил почти все озвученные жалобы, – низким голосом произнес он. – Все подтверждены.
Магистр некоторое время молчал, будто раздумывал над услышанным, и никто не решался нарушить эту тяжелую тишину. Наконец он хрипло кашлянул и сказал:
– Что ж, думаю, у нас нет другого выхода, кроме как исключить Бартоломео Вальтерру из гильдии…
– Но Вальтерра мертв, – заметил один из старших мастеров по прозвищу Дзанни. – Уже почти год его никто не видел.
– Однако его работы остаются, и работы эти позорят всех нас, – возразил ему другой мастер.
– Или губят, – тихо сказал кто-то из угла. Голос прозвучал так глухо, что нельзя было разобрать, кто именно произнес эти слова.
За столом начался спор. Одни говорили о чести ремесла, другие – о страхе, что слухи дойдут до Совета Десяти[2 - Тайный орган управления Венецианской республики, созданный в XIV веке для защиты государства от заговоров и измен. Обладал почти неограниченной властью и курировал дела государственной безопасности.]. Церковь уже задавала вопросы. И если не принять мер, гильдию обвинят в том, что она укрывает Вальтерру и его деяния. Такое не простят никому.
– Его маски носят печать гильдии, – сказал седой мастер по имени Фальконе. – Для толпы нет разницы, кто их сделал. Для людей будем виноваты мы все. Маски нужно уничтожить!
– Уничтожить? – возразил другой. – Это подлость! Сжечь труд мастера – все равно что вычеркнуть его из истории.
– Так тому и быть, – резко оборвал магистр. – Его имя уже вычеркнуто. Мы обязаны спасти свое.
– Но маски… – испуганно произнес один из самых молодых мастеров, Антонио Виери. – Маски Вальтерры гениальны!
Всем в зале было известно, что Виери когда-то был подмастерьем Вальтерры и, быть может, его главным поклонником.
– На твоем месте, Виери, я был бы первым, кто голосовал за предание Вальтерры забвению, – мрачно заметил Фальконе. – Ты был его подмастерьем. А теперь у тебя молодая жена и ребенок, подумай о них. Если Совет Десяти начнет расследование, как ты докажешь, что ни о чем не догадывался? А быть может… – Фальконе наклонился над столом и уставился на Виери тяжелым немигающим взглядом. – Ты и сам перенял его… способы. Может быть, нам стоит проверить и твои маски?
Виери испуганно отпрянул.
– Я… я ни о чем не догадывался!
– Так уж и ни о чем?
– Хватит! – властно приказал магистр. – Я верю Виери. Никто в здравом уме не мог представить, что Вальтерра… – Магистр запнулся, так и не произнеся вслух страшные слова.
Некоторые присутствующие скривились от отвращения, лица других оставались непроницаемыми.
– А что насчет Моранди? – спросил кто-то. – Он виноват не меньше. Почему мы не обсуждаем его?
– Потому что Моранди – не маскарери, – раздраженно ответил все тот же Фальконе. – С ним пусть лекари разбираются.
Магистр поднялся, давая понять, что решение окончательное и обсуждению более не подлежит, махнул рукой писарю. Тот подошел с реестром. Поочередно мастера ставили подписи: кто твердой рукой, кто с дрожью. Лишь двое попытались возразить, но, увидев ледяные взгляды собратьев, промолчали.
Когда последняя подпись легла на свиток, магистр велел внести в зал тяжелую доску с выгравированным именем: Бартоломео Вальтерра. Она еще недавно висела среди прочих табличек на стене зала. Магистр поднял молот и с глухим звуком разбил доску пополам. Осколки отнесли в сторону, будто даже прикасаться к ним было страшно и мерзко.
– Отныне, – произнес магистр, – никто не имеет права хранить или показывать работы этого человека. Где найдем – там сожжем. Где услышим имя – там вытравим его. Пусть исчезнет. Пусть не будет памяти.
Слова эхом разнеслись по сводам. Казалось, даже свечи мигнули и стали гореть не так ярко.
Заседание завершилось. Колокол церкви ударил девять раз. Мастера молча покинули зал; каждый оборачивался к двери, словно опасался, что за спиной кто-то идет. А на улице все так же клубился туман, и в нем можно было различить очертания масок – пустых, безликих, будто следивших за своими создателями.
Глава 1
Наши дни
Аукцион проходил в одном из тех старых домов Вероны, что еще помнят шепот купцов и визиты дворян. Узкие окна разрезали холодные стены на равные части, а мраморный пол был отшлифован тысячами шагов. В зале пахло полировкой, старой бумагой и чем-то чуть сладковатым: то ли вином, то ли свечами, зажженными в бронзовых подсвечниках.
Ряды стульев стояли полукругом, как в небольшом театре, перед ними располагалось возвышение с дубовым столом и массивным молоточком, который уже сам по себе был похож на музейный экспонат. За столом стоял аукционист: сухощавый мужчина в темном костюме, с голосом, в котором звучала привычка управлять вниманием зала.
По бокам зала располагались витрины, в которых еще до начала торгов можно было рассмотреть лоты: гравюры, старинные книги, медали, часы, крошечные шкатулки, миниатюры, предметы быта и редкие украшения. Над витринами висели номера лотов, некоторые уже были помечены красными кружками «Продано».
В глубине зала тихо переговаривались люди: коллекционеры, антиквары, перекупщики. Кто-то держал каталоги, кто-то просматривал пометки в планшетах. Слышались редкие смешки, приглушенные покашливания. Воздух наполнял едкий аромат духов и денег, которые вот-вот должны были сменить хозяев.
Ассистенты – молодые люди в белых перчатках – приносили лоты и устанавливали их на бархатную подставку так, чтобы каждый мог рассмотреть. Когда речь шла о мелких предметах: медалях, кольцах или печатях, – по рядам пускали каталоги с увеличенными фотографиями.
Публика реагировала сдержанно, но живо. Кто-то приподнимал табличку почти лениво, даже не глядя на аукциониста, кто-то наклонялся к соседу и шептал короткое «да?», прежде чем поднять номер. Иногда аукционист позволял себе сухую шутку. Зал отвечал легким смехом, и напряжение спадало на мгновение, но тут же возвращалось, когда ставки снова начинали расти.
Суммы назывались уверенно, почти не раздумывая, словно деньги были лишь условным жестом, а настоящая битва велась за право обладать историей. Красные кружки «Продано» появлялись один за другим, и зал постепенно оживлялся: проигравшие вздыхали, победители удовлетворенно улыбались.
Леон Волков, известный коллекционер и меценат, вместе с женой Алисой расположился в третьем ряду, откуда была хорошо видна бархатная подставка, на которую ассистенты клали экспонаты. Как и все в зале, вместе с приглашением на аукцион Леон получил и полный каталог выставляемых предметов, заранее изучил его и пометил вещицы, за которые будет торговаться, а потому почти не обращал внимания на те торги, что его не интересовали. Леон уже проиграл торги за медальон известной итальянской танцовщицы девятнадцатого века, а потому сейчас неслышно листал старую книгу, прихваченную с собой как раз для тех случаев, когда нечем будет заняться. Алиса, в отличие от мужа, за торгами следила с интересом. Ей не столько были важны называемые суммы, сколько она обращала внимание на сами предметы.
Когда аукционист в очередной раз стукнул молоточком и крикнул «Продано!», Алиса наклонилась к Леону и тихонько прошептала:
– Ты расстроен?
Тот вскинул голову, не сразу понимая, что жена имеет в виду.
– Прости?
– Расстроен тем, что не купил медальон?
– Нет, вовсе нет. – Леон захлопнул книгу и улыбнулся. – Я был бы рад, если бы он оказался в моей коллекции, но не за пять тысяч евро.
Заранее помечая в каталоге интересующие его вещи, Леон мысленно продумывал и цену, которую согласен за них заплатить, и почти никогда не превышал установленные лимиты. Он, как никто другой, знал, что порой нужно вовремя остановиться и не платить свыше того, о чем потом не пожалеешь. За медальон пришлось торговаться с одним горячим итальянцем, который, входя в раж, тормозить как раз не умел, а потому Леон сразу понял, что медальон ему не достанется, и сейчас не горевал о нем. В конце концов, это всего лишь интересная безделушка.
Ассистент тем временем положил на подставку небольшую продолговатую шкатулку, инкрустированную переливающимися на свету камнями. Не драгоценными, а потому шкатулка не могла стоить слишком дорого. Леон тем не менее выпрямился, поскольку это был один из тех предметов, за которые он собирался торговаться.
Аукционист взял в руки молоточек, прищурился на зал, словно оценивая публику, и слегка театрально объявил:
– Лот номер двадцать шесть. Изящная шкатулка, предположительно XVII века. Начальная ставка – пятьсот евро.
– Пятьсот, – тут же поднял карточку кто-то в середине зала.
– Шестьсот, – сказал Леон, едва кивнув ассистентке, которая ловко отметила его ставку.
– Семьсот, – подключился горячий итальянец слева, тот самый, что чуть раньше увел у Леона медальон.
– Восемьсот, – снова отозвался Леон.
Итальянец еще раз поднял карточку, но вяло, будто сомневаясь. Очевидно, его горячность все же ограничивалась банковским счетом. Второй соперник, худощавый мужчина в модном сером пиджаке, тоже рискнул поднять цену, но, как только Леон уверенно произнес «Тысяча сто», оба почти синхронно опустили карточки.
– Кажется, наш синьор настроен решительно, – с веселым видом заметил аукционист, скользнув взглядом по залу. – Предупреждаю: молоточек сегодня в отличной форме.
В зале тихо засмеялись, кто-то одобрительно кивнул.
– Тысяча сто раз… тысяча сто два… – с напевной интонацией произнес аукционист, глядя на соперников, но никто не шелохнулся. – Продано!
Молоточек щелкнул по дереву с сухим, почти торжественным звуком, и ассистент бережно отнес шкатулку к столу для выдачи. Леон улыбнулся. Сейчас он чувствовал приятное удовлетворение: шкатулка досталась ему легко, почти без борьбы, а значит, именно так, как он хотел. Ему не терпелось взять ее в руки, рассмотреть со всех сторон, убедиться, что он не ошибся в своих предположениях, но ассистент уже нес следующий лот. И как раз один из тех, за которые Леон собирался торговаться до последнего по одной простой причине: этот лот хотела его жена.
Ассистент положил на подставку старинную гравюру в темной раме. Леону показалось, что даже руки молодого человека слегка подрагивали: гравюра была одной из самых дорогих вещей в каталоге, за нее наверняка назовут неприлично огромную сумму. Зал, подтверждая предположения Леона, сразу зашевелился: кто-то наклонился к соседу, кто-то поднял каталог, сверяя описание. Под стеклом можно было рассмотреть детальный вид Флоренции, гравированный в середине XVI века. Каждый дом, каждая башня были выведены с ювелирной точностью, видны были даже крошечные фигурки людей на набережных. Внизу стояла подпись: Иероним Кок – имя знаменитого антверпенского живописца и издателя, чьи отпечатки ценятся коллекционерами по всему миру.
Алиса, до этого сидевшая на стуле расслабленно, выпрямилась, впилась взглядом в гравюру. Леон видел, как загорелись ее глаза. Алиса обладала художественным талантом, училась на реставратора в университете и совсем недавно особенно увлеклась старинными гравюрами.
– Лот номер двадцать семь, – торжественно объявил тем временем аукционист. – Гравюра Иеронима Кока, XVI век. Начальная цена – две тысячи евро.
– Две тысячи, – подал голос мужчина в сером пиджаке, который только что сошел с дистанции за шкатулку.
– Две пятьсот, – поднял карточку Леон.
– Три тысячи, – раздалось из дальнего ряда.
– Четыре, – без паузы сказал Леон.
Торг разгорелся быстро. Ставки летели вверх, будто кто-то подливал масла в огонь. Каждый раз, когда аукционист называл новую цену, тут же находился тот, кто перебивал ее.
– Пять тысяч! – выкрикнул горячий итальянец, уже заметно краснея.
