Если б меня спросили: как ты вообще относишься к жизни, я примерно ответил бы: нерадиво.
А чё это меня на север все тянет, может, я когда ни то птичкой был?
бесполезное ископаемое, вот кто я
1981
Сколько душевной отваги, чистых и кротких порывов я в себе истребил? Сколько сжег в себе орлеанских дев, сколько утопил Муму, сколько попридавил дездемон!
А если уж писать, то что-нибудь понетленнее.
То, что мне ежедневно колют – пирацетам, оказывается, колют ежедневно и лично в президентскую попу Л. И. Брежнева[4 - 4 октября В. Ерофеев попал в психиатрическую больницу.].
Что ж, теперь, с прояснением головы, займусь германским языком[5 - В. Ерофеев готовился к поступлению на Государственные курсы заочного обучения иностранным языкам, куда был зачислен в мае 1982 г.], ротозейством, баллистикою.
И вот я, почти новосотворенный.
Мясо в кащенской больнице смахивает на щупальца ЦРУ.
В России теперь только два оптимиста: я и радиостанция «Маяк».
Вот эти три последние месяцы 1981 года: ни-кем-не-взволнованность, ничем-не-охваченность, никуда-не-унесенность, ни-во-что-не-погруженность, ни-на-чем-не-распятость, ни-от-чего-не-ошалелость.
Я длинный человек и разнообразный.
1982
А потом я стал замечать за собой странности: я свихнулся. Странности, например, такие: подняв ногу, я не способен стал поднять одновременно и другую. Раньше мне это удавалось.
Нет того просветленного, веселого и всепоглощающего взгляда на вещи.
Контрвеселость
Безотрадность
Антипросветленность
Ник. Мельник. говорит мне: «Ходят слухи, что глаза у тебя снова посинели». – «Да нет, – говорю я, – как раз все посинело. Кроме глаз».
Меня стирали и перекручивали в конце августа – начале сентября, потом первую половину сентября полоскали. Теперь я вывешен на просушку.
Пригожих людей не люблю, окаянные мне по вкусу.
Говорю осенью 1982 г.: Я, в сущности, не пьяница. У меня свой довольно прочный и довольно веселый стержень; в инъекциях чего-нибудь постороннего я не нуждаюсь (то есть ненужность искусственных возбудителей, избыток собственных смехов и трагизмов).
Совершенная неспособность кручиниться или быть удрученным.
Надо отметить в июне 1983 года десятую годовщину моей творческой бездеятельности.
1983
На католическое Рождество я был награжден обмороками. На православное Рождество – не лучше – физиологической, бессонной тревогой за свое сердце, прошу что-нибудь вроде корвалола.
Шуточки в больнице: «Курить я никогда не брошу, а вот пить – всегда буду».
Не могу быть образованным,
А хочу быть парализованным.
Декламация в 4-м отделении: «Ты не бойся, пьяница, Носа своего, Он ведь с нашим знаменем Цвета одного».
Приобрести себе за городом маленький дурдомик.
Почему заразительна тошнота и зевота, а вот кашель и чих – нет?
Сумеречно, безгрёзно, ровно, безрадостно.
Г?алина? Нос?ова?[6 - Носова Галина Павловна (1941–1993) – вторая жена В. Ерофеева.] отрабатывает на меня барщину и вдобавок платит моему сыну оброк.
Меня еще спасает то, что каждый из них – один, а меня много.
Странный психический недуг в больнице 21–22 марта. Голова одновременно пустопорожна и тяжела. Оцепенение и нервозности. Беззаботно и крайне безрадостно.
Встань, Венечка, встань, пригоженький, к тебе смерть пришла, коньячка принесла.
Оказывается, в психиатрии есть такое понятие «агитационное состояние» у больного.
План не регенерации, не реанимации, а реконструкции.
Пусть по выходе мне предстоит трудоустройство, военкомат, диспансер – пусть, я на все готов.
В апреле в больнице интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: «Вениамин Вас., а трудно быть Богом?» – «Скверно, должно быть, хлопотно. А я тут-то при чем?» – «Как же! Вы для многих в России кумир».
Я такой безутешный счастливчик в кругу этих неунывающих страдалиц.
Моя трудовая деятельность неоднократно прерывалась аплодисментами.
Не хочу быть полезным, говорю я,
Хочу быть насущным.
С этих августовских дней начинает съедать меня неприкаянность – нечего положить на сердце, некуда преклонить голову, некуда и не с чем пойти. 8-го с утра почувствовал: совсем щемящий и один, и слеза приближается к мокрым местам.
Однако не унываю и мурлыкаю. И про себя (вместо майского «Он оглушен был шумом внутренней тревоги») – бальмонтовское «О сердце, как сердце болит!» и почти: «Душа моя скорбит смертельно».
Еще одно постановление Совета министров в ВЦСПС об усилении мер по укреплению дисциплины. Шучу по этому поводу: «Москва прежде звалась Бирюлево, теперь – Строгино».
А вернусь на бровях, на бровях, на бровях своих чернобровых!
1984
И это желание выпить – вовсе не желание просто выпить, а то же желание к демократии. Заставить в себе говорить то, что по разным соображениям помалкивало, то есть позволить взглянуть на те вещи по-иному. Исподлобья или одухотворенно, не важно.
И вообще люблю совершать действия, несовместимые с моим статусом.
Меня спрашивают, почему я люблю цветы и птичек. Цветы я люблю за хорошие манеры, а птичек – за наклонность к моногамии.
Чем я занят в свободное время? Высеваю цветы, строю далеко идущие планы относительно АСЕАНА, муссирую миф о советской угрозе.
Я тучен душою. Мне нужны средства для похудания: ничегонеделание, сужение интересов и пр.
Вот что мне никогда не давалось – так это великодушие.
Я не гастроном, я эмпирик.
Вот так и живу. Докучаю Богу, людям и животным тварям.
