– Почти. Дай мне минуту.
Она собрала волосы в хвост, проверила сумку, три раза убедилась, что папка с документами на месте, охнула, метнулась в ванную, потом зачем-то полезла под кровать. Типичное поведение человека, который боится забыть что-то важное и поэтому по триста раз перепроверяет очевидное.
Завтрак в хостеле «Тихая гавань» оказался ровно таким, как я ожидал: функциональным, но не более. Небольшой зал со столами, пластиковые стулья, кофемашина с растворимым кофе, электрочайник, микроволновка. На стойке выстроились пакеты с овсянкой быстрого приготовления, нарезанный хлеб, мини-йогурты, порционное масло в фольге и джем в маленьких пластиковых контейнерах. Отдельно стояла тарелка с вареными яйцами, порезанные заветренные лепестки помидор и миска с сосисками, которые выглядели так, будто пережили уже не одно утро.
Мы взяли по тарелке. Я по привычке изучил состав йогурта на этикетке – признаться, Система (вернее, угроза скорой смерти) приучила относиться к еде как к топливу и строительному материалу, а не как к удовольствию, и теперь я автоматически высчитывал калории и искал скрытые сахара, чем в той жизни не страдал.
Марина положила себе овсянку и одно яйцо, посмотрела на это богатство без энтузиазма, но жаловаться не стала.
В зале было еще человек пять. Вчерашний мужчина в мятом костюме, тот самый, чья жена отменила бронь, сидел в углу и уныло жевал сосиску. При виде нас он дико, с подвыванием, зевнул и кивнул с видом человека, пережившего стихийное бедствие и смирившегося с судьбой. Я кивнул в ответ. Хотя мне его проблемы не близки, но мужская солидарность не пустой звук.
– Про утро… – начала Марина тихо, размешивая неаппетитную даже на вид кашу.
– Забыли.
– Нет, я хочу объяснить. – Она уставилась в тарелку. – Я не специально смотрела. Просто зеркало напротив, и ты вышел, а я…
– Марин.
– И то, что я сказала про «не тебя»… Я имела в виду совсем другое! То есть я хотела сказать, что на работе пациенты – это одно, а тут… – Она окончательно запуталась и замолчала, покраснев.
Я отложил йогурт и посмотрел на нее, думая, как легко некоторые люди могут раздуть из мухи слона и сами же испугаться. И вот как мне ее успокоить? Она же теперь зациклится!
– Ничего страшного не произошло, – сказал я очевидное. – Номер маленький, ванная одна. Бывает.
Она выдохнула.
– И за ночь тоже извини. Надо было просто взять из шкафа одеяло, а не мерзнуть, как дура.
– Почему не взяла?
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Неудобно было. Ты спал. Боялась, что разбужу.
– В следующий раз не бойся, – сказал я. – Договорились?
Она кивнула и слабо улыбнулась.
– А он будет? – спросила Носик. – Следующий раз? Мы же вечером улетаем.
– Не уверен насчет общего номера, но, когда поступим, нам придется прилетать, Марин. Так что никуда ты от меня не денешься! – Сказав это с деланой строгостью, я поинтересовался: – Ты все собрала? Деньги, вещи, документы?
Ее лицо снова напряглось, и Носик машинально потянулась к сумке, проверяя, на месте ли папка, хотя заглядывала туда десять минут назад, когда мы садились за стол.
– Волнуешься? – спросил я, хотя ответ был очевиден.
– Ужасно. – Она отложила ложку и вздохнула. – Сергей, а вдруг они спросят что-то, чего я не знаю? А вдруг мой реферат им не понравится? А вдруг…
– А вдруг метеорит упадет на институт, и нам вообще не придется сдавать документы.
Она фыркнула, почти улыбнувшись.
– Ты невыносим! И зануда!
– Я реалист. Метеорит статистически маловероятен. А вот то, что ты сдашь документы и поступишь, – вполне рабочий сценарий.
– С чего такая уверенность?
– Ты умная, целеустремленная и приехала в Москву, чтобы поступить в аспирантуру. Это уже отсекает девяносто девять процентов конкурентов, которые побоялись рискнуть.
Марина посмотрела на меня, и в ее глазах что-то изменилось – какая-то мысль, которую она не озвучила. Я не стал запускать эмпатический модуль, чтобы узнать, что именно, потому что иногда лучше оставаться в неведении. Да и чего там знать… втюрилась, блин, девчонка, и я понятия не имел, что с этим делать. Какое-то проклятие прям на этом теле! Сбылась мечта толстяка Михайленко, только не с ним.
Мы доели завтрак, я сделал себе растворимый кофе, который оказался именно таким, как выглядел: коричневым и горячим. На этом его достоинства заканчивались, но кофеин есть кофеин, а организму нужно было проснуться окончательно. Откровенно говоря, я не выспался. И легли поздно, и встал я по привычке рано.
До метро мы дошли за десять минут. Утренний мокрый холод кусал лицо, но после душного хостела это было даже приятно. Марина куталась в куртку и обреченно поглядывала по сторонам. Словно пыталась запомнить дорогу, но понимала, что все равно заблудится. Навигатор она по какой-то причине игнорировала и целиком полагалась на меня.
Московское метро в час пик – это отдельный вид испытания. Мы кое-как втиснулись в вагон, набитый людьми до такой степени, что дышать приходилось по очереди с соседями. Марина вцепилась в поручень и прижалась к двери, стараясь занимать как можно меньше места. Ее сумка болталась где-то между мной и толстым мужчиной в пуховике, который, судя по выражению лица, проделывал этот путь каждое утро и давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.
– До «Рижской», там переход, дальше по оранжевой до «Профсоюзной», – сказал я Марине, перекрикивая шум поезда.
– Запомнила, – кивнула она, хотя по глазам было видно, что через минуту в памяти рыбки Дори Носик останется только название конечной станции. Да и то не факт.
Вскоре стало чуть свободнее, и мы даже смогли сесть. Марина достала телефон и с головой ушла в переписку с обеспокоенной мамой: «Доченька, вас хорошо покормили?» – заметил я краем глаза, а сам привычно принялся разглядывать пассажиров. Вот офисный планктон в наушниках, вот студент с рюкзаком, набитым так, будто он собрался в поход, вот пожилая женщина с хозяйственной сумкой…
Система сработала, как обычно в таких случаях, но самопроизвольно и в каком-то новом режиме, словно постоянно сканировала пространство вокруг меня.
Внимание! Зафиксирована критическая аномалия сердечного ритма!
Объект: женщина, 72 года.
Пароксизмальная фибрилляция предсердий, ЧСС 156 уд/мин.
Риск тромбоэмболии повышен!
Рекомендация: немедленное медицинское вмешательство!
Я повернул голову. Красный контур Системы обозначил пожилую женщину в бордовом пальто, которая сидела через проход, прижимая к груди большую хозяйственную сумку. На первый взгляд ничего тревожного: обычная бабулька едет по своим делам. Но я увидел и бледность лица, и капельки пота на лбу, и слегка синеватый оттенок губ.
А главное – она сама явно не понимала, что с ней происходит. Сидела, смотрела в одну точку, время от времени потирая грудь, словно ей кофта жала.
– Марин, – негромко сказал я.
Она подняла глаза от телефона.
– А?
– Видишь бабушку в бордовом пальто?
Марина посмотрела. Несколько секунд изучала женщину, и я заметил, как ее взгляд изменился.
– Бледная, – прошептала она. – Потливость. Цианоз губ. Сердце?
– Фибрилляция предсердий. Нужно вмешаться.
Марина кивнула и резко поднялась первой, не раздумывая ни секунды. Я встал следом.
– Извините. – Она присела рядом с бабушкой на освободившееся место и мягко тронула ее за руку. – Вам нехорошо?
Бабушка вздрогнула и посмотрела на нее мутными глазами.
– Что? Нет, нет, девочка, все хорошо. Просто душно тут… да и спала я плохо…
– Я врач. – Голос Марины изменился: исчезла неуверенность, появилась спокойная профессиональная твердость человека, который знает, что делает. – Позвольте, я вас осмотрю.
Бабушка заморгала.
– Врач? Но я же говорю, в порядке…
– Пульс можно?
Марина уже взяла ее за запястье, не дожидаясь разрешения. Нахмурилась, считая про себя. Пассажиры начали оборачиваться, кто-то достал телефон – не звонить, а снимать. Толстый мужчина в пуховике поднялся, освобождая место рядом.
– Выраженная аритмия, – сказала Марина мне вполголоса. – Очень частый, неравномерный.
Она снова повернулась к бабушке:
– Как вас зовут?
– Элеонора Петровна, – растерянно ответила та.
– Элеонора Петровна, вы принимаете какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?
– Ну… От давления пью.
– А от аритмии? «Бисопролол», «Метопролол», «Соталол» – что-нибудь такое?
Бабушка помотала головой и испуганно посмотрела на меня:
– Нет… А что, надо?
Марина потянулась к телефону.
– Нужно вызывать скорую, – сказала она.
– Погоди, попробую иначе. Сейчас.
Я нашел панель экстренной связи у двери и нажал кнопку. В динамике щелкнуло, пошел гул линии.
– Машинист, – сказал я четко. – В вагоне пассажирке плохо, подозрение на тяжелую аритмию. Выходим на следующей станции, нужна медицинская помощь на платформе.
– Принял, – ответили после короткой паузы. – Оставайтесь на связи.
Тем временем Марина посмотрела бабушке прямо в глаза и проговорила:
– Элеонора Петровна! Сейчас мы с вами выйдем на станции и вызовем врачей. Не волнуйтесь, просто пойдете с нами.
– Но мне же на рынок надо! – слабо запротестовала бабушка. – Там сегодня селедка по акции…
– Селедка никуда не денется, – твердо сказала Марина. – А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.
Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.
На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.
– Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, – уговаривала она. – Мне уже лучше…
– Элеонора Петровна. – Марина обернулась, не замедляя шаг. – У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?
– Нет…
– Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?
Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.
– Нет.
– Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.
Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.
У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.
Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.
Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.
– Фибрилляция подтверждается, – сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. – Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?
– А селедка?.. – жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.
Но все смотрели на нее с серьезным видом.
– Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.
Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:
– Спасибо вам, деточки.
– Выздоравливайте, Элеонора Петровна, – сказал я. – И к кардиологу потом обязательно – пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.
