***
– Началось. – Кастор Пинарий вглядывался в даль. Косые лучи Гао и Сяо падали на доспехи, раскидывая вокруг селадоновые и сандаловые блики. – Похоже, доминус действительно собрал все силы, раз пока мы не встретили почти никакого сопротивления. Вон, кажется, он, в центре строя.
Цзиньлун перевел взгляд с лавины гуддарских всадников, несшихся со стороны леса, на ехавший им навстречу отряд Псов Крови. Казалось, что деканов совсем мало, но мечник знал, что те при поддержке культистов способны на многое. Мгновение, и Псы Крови столкнулись с кригарами. Деканы резко повернули направо, сметая часть гуддарского строя. Кригары, потеряв задор, замедлились. Псы Крови, напротив, набрали скорость, легко уходя от столкновения.
– Доминус взялся за дело, – прокомментировал Веньян.
– Сейчас деканы начнут кружить вокруг кригаров и с каждым заходом будут становиться сильнее, – проговорил Кастор Пинарий. – Гуддары окажутся вынуждены играть в навязанную им игру. Как бы ни было мало деканов, с ними доминус. И князю Ларсу нечего этому противопоставить. Но если мы атакуем, то сможем зажать деканов с двух сторон, и, возможно, тогда будет шанс добраться до доминуса.
– Чего же мы ждем? – усмехнулся Цзиньлун. – Впереди великие дела!
Кастор Пинарий смерил мечника взглядом, словно пытаясь понять, подшучивает ли тот над ним.
– Верно, не будем тратить время, – наконец сказал он. – Спускаемся, и пусть Магна и Моди будут на нашей стороне. Оставим здесь достаточно охраны, нам еще может понадобиться контроль над этими воротами. Думаю, кустодии и ликторы вполне справятся с задачей. У нас мало кавалерии, и пехоте придется преодолеть большое расстояние. Посмотрим, возможно, нам удастся заманить деканов ближе к воротам.
– С вашего позволения, я останусь здесь, – проговорил Веньян, продолжая вглядываться в развернувшееся на поле сражение. – Моя сила давно уже не в мече и доспехах.
– Конечно, дагэ Веньян, конечно. – Кастор Пинарий кивнул.
Они спустились с Башни и оседлали коней. Всего около полусотни всадников, которым предстояло изменить ход битвы за Патеру, а возможно, и за все Семиградье. Потрепанные, уставшие, но не сломленные, сыны благородных семей, рискнувшие восстать против Культов, чтобы оставить в истории свои имена. Лица воинов говорили: каждый из них идет на смерть, каждый прямо сейчас готов отдать все, чтобы Семиградье могло возродиться из пепла. Цзиньлун поразился этому молчаливому единству, этой вере в мечту. Так или иначе, сейчас они были его союзниками. И раз мир не оставлял им возможности решить дело полюбовно, не время думать об отдельных жизнях и о той клятве, которую он уже нарушил по дороге сюда. Меч за спиной протяжно завибрировал.
Ворота открылись. Первыми выехали Кастор и Гней Пинарии. Вслед за ними на поле развернулись остальные всадники. Прогудели трубы. Набирая ход, кавалерийская лавина понесла Цзиньлуна вперед, к облаченным в черные доспехи деканам. Деканы погнали лошадей в их сторону, но гуддары были слишком близко. Чтобы не оказаться в западне, деканам пришлось отклониться и оставить отряд Кастора в покое. Маневр, однако, привел к тому, что Псы Крови начали двигаться в сторону ворот Патеры. Там прямо под стенами уже строились в боевые порядки две центурии пеших легионеров. Оказавшись между молотом и наковальней, деканы приняли решение атаковать сильнейшего из противников. Протрубили рога, и воины в черном столкнулись с массой гуддарских всадников. Кастор Пинарий скомандовал разворот, и его отряд врезался в спину Псам Крови, уже завязшим в бою с гуддарами.
В руке Цзиньлуна кобальтом и куркумой сверкнул обнаженный меч.
Глава 3. Черная Наука
Альмауты не любили лошадей. Статные животные, уважаемые за пределами Пустыни, плохо выносили жару, но здесь, в Семиградье, им не было равных. Будучи быстрее хайманов, они уносили горстку беглецов прочь от Факса со скоростью, с которой не смог бы сравниться ни один караван. На поле под стенами города караванщики потеряли друзей, верных товарищей по оружию, братьев. Только треть возвращалась к перевалу Тавил. Амаль продолжал винить себя, и как бы Башир ни пытался отвлечь его от темных мыслей, был чернее Завесы, клубившейся над головой в закатных лучах Азраха и Асфары.
Верный Гасик и другие остались там, на поле перед Факсом, который чуть не убил их всех. И в этом была вина авала. Он привел их туда, но не смог защитить. Они доверили ему жизни – и чем это обернулось? Быть может, у них не было выбора, но разве дело только в выборе? Разве не решения определяют судьбу человека? Разве не поступки слагают его Путь? Только ответственность за тех, кто все еще был жив, заставляла Амаля окончательно не пасть духом.
В седле перед ним сидела Амани. Он не видел ее лица, но чувствовал всю ту боль, с которой танцовщица восприняла падение Башни. Она безвольно опустила голову и, наверное, давно бы упала с лошади, если бы авал не придерживал ее за талию. Ее волосы пахли так же, как в тот вечер в аль-Джами, когда Амаль впервые ее увидел. И этот запах вызывал неуместные воспоминания о жаркой ночи, после которой все пошло не так. Было ли случившееся его персональным наказанием за предательство любимой женщины, оставшейся на берегах эль-Бадру ожидать его возвращения, чтобы на несколько лет соединить сердца в Доме Семьи? Мог ли он надеяться на прощение? Понимал ли сам, что произошло?
Рядом ехал Расул. Он прошел с ним многое и, несмотря на то что находился в подчинении, был одним из тех людей, которых авал мог бы назвать своим муалимом. Когда-то он показывал ему, как седлать хаймана, как поставить шатер-сакф перед песчаной бурей, как найти путь среди дюн, как читать следы и держать в руке саблю. Его опыту позавидовали бы многие, и Амаль был рад, что тот сопровождал его все эти годы.
Махир, как и Амаль, все больше молчал и по его лицу сложно было прочесть, о чем тот думает. Как бы там ни было, авал поймал себя на мысли, что рад видеть шпиона живым. Слишком многие покинули их под стенами Факса. Слишком многие присоединились к предкам и будут теперь являться бесплотными призраками до конца дней.
Верный Башир не знал усталости. Гигант сидел в седле так, словно не было бессонной ночи и бесконечных неудач последних дней. Нет, он не казался непринужденным, напротив, Амаль видел, что его друг, как и все они, переживает о случившемся. О смерти товарищей, которым они не смогли оказать даже последних почестей. Не так они планировали возвращаться из Семиградья. Совсем не так.
На ночь караванщики остановились в низине между холмов, чтобы свет костра не выдал их издалека. Всем нужен был сон, но Микдам достал чудом припасенный бурдюк с аль-джамийским араком, и авал не стал возражать, чтобы каждый отпил горячащий напиток и сказал пару слов на прощание ушедшим. В конце концов, все они этого заслужили. И живые, и мертвые.
– Не мучай себя, Амаль, – проговорил Расул, когда бурдюк опустел. – Никто из нас не всесилен. Дай место грусти, но не бери на себя ответственность за то, что не смог бы изменить.
– Ты прав, Расул, ты, как всегда, прав. – Авал кивнул, чувствуя, что к горлу подступает неприятный комок.
На ночь они поставили единственный сакф, который чудом прихватил с собой Башир. Очень быстро внутри шатра стало тепло, и караванщики уснули. Только Амаль долго еще лежал с открытыми глазами, чувствуя, как к нему прижимается Амани, вздрагивая во сне от каждого порыва неспокойного ветра.
***
Залитые лучами Светил подножия Красных гор вздымались ввысь неприступными снежными пиками, холодный ветер бил в лицо, и со стороны Семиградья сложно было представить, что за вершинами начиналась бескрайняя раскаленная Пустыня, в которой лишь редкие оазисы хранили уголки зеленых оливковых рощ. Отвесные склоны уходили влево и вправо до самого горизонта и только в одном месте слегка расступались, образуя величественный перевал Тавил.
– Еще немного, и мы в аль-Джами, – сказал Башир. – Вот уж я погуляю, как только ступлю за стены. Ничто меня не остановит, даже ты, Амаль.
– Пожалуй, это тот случай, когда я не стану тебя останавливать. – Авал горько усмехнулся.
Близость гор с их багряными отрогами сжимала его сердце, уносила за перевал, туда, в знойные пески и барханы, где когда-то обосновался изгнанный из Семиградья народ шуэлла, в конце концов названный альмаутами; где он провел большую часть жизни; где стал мужчиной и в первый раз возглавил караван Фарехов. Там, в глубине альмаутских земель, Амаля ждала женщина, которая должна была стать для него альниссой и родить ему наследника. Прекраснейшая из всех, кого он знал, стройная, словно длинноногая газель, и мудрая, как пустынная кошка. Что бы ни происходило вокруг, какие бы катаклизмы ни сотрясали мир, ожидание этой встречи с каждым Оборотом волновало его все сильнее.
Амани только усиливала это волнение. Его тело непроизвольно реагировало на нее, а память подсовывала образы той единственной ночи, когда она стонала в его объятиях, а он не помнил себя от ее горячих прикосновений. До этих событий в аль-Джами все казалось гораздо проще. После – его душа потеряла покой, не в силах справиться с предательством, которое он совершил. Никто не заставлял его делать то, что он сделал. Это был его выбор. Возможно, не очень осознанный, но ведь решал именно он. Он шел за ней по темным улицам аль-Джами, он наслаждался вкусом ее губ. Сможет ли Инас простить ему это? Сможет ли он простить это себе? И почему одновременно с этими мыслями у него кружится голова от запаха волос Амани, сидящей перед ним на лошади?
Иногда человеческие решения не подвластны анализу. В исторических событиях можно найти четкие и понятные причины, выделить предпосылки, разбить на этапы, но движение чувств непредсказуемо и спонтанно. Сегодня говоришь одно, а завтра делаешь другое. В какой-то миг кажется, что в жизни все понятно, и вот вокруг поднимается песчаная буря сомнений, страхов и бессвязных действий. Она застилает глаза и разум, но вместо того, чтобы подождать, ты рвешься вперед, совершая еще больше ошибок.
– Амаль, – раздался слева голос Башира. – Пора двигаться дальше. Меня беспокоит туча, которая догоняет нас со стороны Факса.
Авал тряхнул головой и понял, что слишком глубоко погрузился в собственные мысли.
– Верно, – кивнул Амаль. – Только это не туча. Похоже, упавшая Башня подняла так много пыли, что она накрывает теперь все вокруг. Никогда прежде не видел такого.
– Как и падения исполина, – ответил Башир. – Но похоже, ты прав. А я-то думал: почему так странно выглядит?
– Нам предстоит еще много странного. Из аль-Харифа сообщают, что с моря Факела дует сильный ветер, а в аль-Сахире и аль-Джахаре Завеса уже стала тоньше. Пока это не очень заметно, но днем не спасают ни сакфы, ни дома, а уровень воды в оазисах упал на четверть пальца.
– Такое бывало и раньше, – подал голос Расул.
– Бывало, но в этом случае у нас есть все причины для беспокойства. Главы родов собирают большие караваны и отправляют их в аль-Джами. Похоже, готовятся к войне. Учитывая кризис в Семиградье, боюсь, нам еще придется столкнуться с легионерами. Надеюсь, что Культы устоят, иначе мы потеряем единственного союзника.
– Неужели старейшины планируют покинуть Пустыню? – Расул казался взволнованным. – Не думал увидеть подобное на своем веку.
– Это будет зависеть от того, во что Пустыня превратится, когда Завеса стабилизируется. Так или иначе, сейчас хорошим решением будет занять перевал, пока этого не сделала либерская знать.
– А вот, кажется, и они… – прервал размышления авала Махир.
Шпион указывал куда-то вперед, на петляющую дорогу, убегавшую вверх по склонам горы. Амаль перевел взгляд и увидел вдалеке какое-то слабое движение, словно на дороге остановился лагерем какой-то караван. Сколько ни пытался авал понять больше, у него не получалось.
– Слишком далеко, – наконец сказал он. – Это могут быть альмауты.
– К сожалению, нет. Я хорошо вижу большие либерские щиты. Там человек пятьдесят, полцентурии. Шансов пробиться у нас немного, если только… – Шпион посмотрел на плащ Амаля, под которым тот прятал Перчатку.
Авал помотал головой. Он хотел оставить кровь в Факсе.
– Тогда будем ждать и надеяться, что нам навстречу кого-то вышлют. Нет ли у тебя новостей из аль-Джами?
– Пока никаких. – Амаль сжал зубы, оглядывая уставшие лица спутников.
В конечном итоге дело все равно закончится кровью, будет он этому виной или нет. Однако эти люди доверили ему жизни, имеет ли он право пускать все на самотек? Имеет ли он право отходить в сторону, стараясь сохранить незапятнанными собственные руки, которые и без того уже по локоть в крови? Амаль вздохнул и коротко бросил:
– Хорошо, ты прав, нет смысла откладывать неизбежное. Пустыня ждет нас.
***
Легионеры заметили их издали. Эхом отражаясь от склонов, протрубила одинокая буцина. Воины начали выстраиваться поперек дороги, и без того перегороженной повозками. Альмауты неслись на полном скаку, готовясь к атаке, которая со стороны могла показаться самоубийством. Сапфиром и янтарем сверкнули над головами Светила, отражаясь на изогнутых саблях. Амаль откинул плащ, подготавливая Перчатку к разряду.
Когда до легионеров осталось всего ничего, авал замешкался. Один из них был совсем еще юн. В глазах застыл страх, словно он уже понимал, что жизнь вот-вот оборвется. Что не спасет плотное пехотное построение, призванное отражать атаки куда больших масс кавалерии. Что не помогут товарищи. И даже старый, опытный центурион в этот раз не сможет сделать ничего. Сила Пустыни, заключенная в Перчатку таинственными мастерами, вырвется наружу и заберет жизни тех, с кем он прожил, вероятно, уже не одну декаду. Это ничто не изменит. Ничто не остановит оружие Древних. Разве что сам Амаль внезапно изменит решение. Но он не будет это делать. Иначе умрут те, кто дорог ему.
Застывшие в высоте Азрах и Асфара безмятежно наблюдали за тем, как авал активировал Перчатку. Яркая вспышка сменилась оглушительным грохотом. Центр построения легионеров вместе со стоявшими за ними повозками смела безжалостная мощь древнего артефакта. Камни на Перчатке потускнели, механизмы прекратили напряженное движение. Альмауты ворвались в образовавшуюся брешь и пронеслись между изумленными либерами, не потеряв ни единого воина. Пару раз сверкнули сабли, на обожженные тела пролилась яркая кровь.
Кони уносили караванщиков вверх, туда, где между отрогов Красных гор проходил путь в Пустыню, бывшую для них колыбелью и центром мироздания. А над почерневшими трупами легионеров, вставших у них на пути по приказу какого-то либерского аристократа, уже начинали кружить одинокие падальщики.
Сжав зубы и стараясь не оборачиваться, Амаль пытался выкинуть из головы юнца, испуганное лицо которого никак не покидало его мысли. О чем он мечтал? Успел ли испытать радости любви? Оставил ли после себя детей? Построил ли дом? Кто будет оплакивать его? Только ли родители, или где-то там, за зелеными холмами Семиградья, его ждала невеста, сердце которой отныне будет разбито? Стоила ли его жизнь жизни других? Или, быть может, худшее, что делает человек для защиты близких, – убийство себе подобных?
Насилие всегда порождает насилие. История альмаутов полна подобных примеров, ему ли об этом не знать?
В Семиградье Амаль использовал Перчатку уже трижды и каждый раз не мог найти себе оправдания, хотя понимал, что это единственный выход. В честном бою, с саблей в руке все было по-другому, на равных. Перчатка же не оставляла противникам шансов, забирала жизни десятками, обезличивала врагов, словно они не были такими же, как он сам. Но разве не все люди рождены, чтобы жить? Разве кто-то заслуживает смерти больше других?..
Внезапно запела Амани. Тихо. Протяжно. Трепетно. Словно почувствовала все то, о чем он сейчас думал. Прожила это вместе с ним. И излила свою боль в звуке. Ее голос подхватил его мысли и унес прочь от легионеров, в завтрашний день, где перед ними стояло еще множество вопросов, требовавших неотложного решения. Где от его действий зависели жизни близких ему людей.
Тех, кто доверился ему лично.
Тех, за кого он был в ответе.
Тех, кого он любил.
***
Заночевали высоко в горах. В закатных лучах Азраха и Асфары Семиградье раскинулось перед ними как на ладони. Вот только увидеть что-нибудь было почти невозможно. Со стороны Факса вдоль земли стелилась плотная пыльная туча, накрывавшая одну деревню за другой, прятавшая в своих клубах поля, леса и овраги, стройные ряды виноградников и извилистые паутины дорог. Такие же тучи виднелись у самого горизонта: слева, со стороны Фаля, и справа, со стороны Гасты. Похоже, Башня Факела, была не единственной, которую настиг конец.
Поняв это, Амаль вздрогнул. Худшие предсказания отца сбывались. Что, если разрушены все Башни? Что, если Завеса вскоре рассеется, а безжалостный Азрах выжжет не только Пустыню, но и Виджу, земли цтеков, само Семиградье. Он вгляделся в даль, туда, где за горизонтом должна была возвышаться Башня Щита – центр либерской государственности. Увидеть ее отсюда почти невозможно, но пыль от падения уже должна была распространиться достаточно, чтобы это стало заметно.
Так ничего и не обнаружив, авал выругался. Нужно было связаться с аль-Харифом и сообщить Совету, что их проблемы, очевидно, не ограничиваются только Факсом. Предупредив Башира, Амаль отошел от остальных и скрылся за отвесной скалой. Хадит привычно затрещал, и авал услышал голос Карима, главы рода Джасусов:
– Аль-Хариф слушает.
– Говорит Амаль аз Фарех. Повторяю, говорит Амаль аз Фарех.
– Слушаю тебя, Амаль.
– Сообщаю Совету, что сейчас нахожусь на перевале Тавил и наблюдаю со стороны Факса, Фаля и Гасты облака пыли, которые, вероятно, подняты падением Башен Факела, Серпа и Копья.
– Мы уже знаем об этом, Амаль.
– Уже знаете? Но почему тогда…
– У тебя и так хватает проблем, чтобы думать еще и об этом. Но раз уж ты все видишь, знай – в движение пришла вся Пустыня. Оазисы собирают фейлаки, и скоро в аль-Джами будет не протолкнуться от альмаутских воинов. Оставайтесь там, немного передохните, пока у вас еще есть время. Однако боюсь, что его осталось совсем немного. Ты нужен аль-Харифу. Нужен ему в аль-Джами.
– Насколько все плохо? Как долго продержится Завеса?
– Мы не знаем наверняка, но готовимся к худшему.
– Значит, война?
– Культам нужны союзники. Им ударили в спину, и альмауты могут извлечь из этого выгоду. Но ты прав, без кровопролития в этот раз вряд ли удастся обойтись. Насколько мы знаем, проблемы не только в Факсе. Все Семиградье охвачено пожаром гражданской войны.
Амаль тяжело опустился на камни. Его охватил ужас. Казалось, последние дни только надежда, что все как-нибудь обойдется, не давала авалу пасть духом. Но с каждым словом Карима аз Джасуса эта надежда таяла, обращая в пепел все, что ему было дорого: мирную жизнь, прекрасные оазисы Пустыни, отчий дом в аль-Харифе и Университет в аль-Джами. Быть может, он никогда до конца не понимал трагичный смысл пророчества Захира аз Аслафа, автора «Предзнаменований», сказавшего однажды: «Падут Колонны Неба под плач из аль-Джами». Ведь если бы это было иначе, он ни за что не оставил бы Инас у берегов эль-Бадру и старался бы насладиться каждым мигом спокойной жизни, который у них остался. Его поездка в Семиградье не дала ничего. Ни ему, ни аль-Харифу, ни альмаутам в целом. Он не смог изменить предначертанное. Быть может, было слишком поздно. Но вероятно и другое. У него просто не было шансов.
– Амаль, если это все, то я отключаюсь, – послышалось из хадита.
– Да, у меня все, – вздрогнув, ответил авал.
– Будь в аль-Джами. Скоро туда прибудут наши караваны.
– Понял.
Хадит замолчал. Перед авалом всеми оттенками кианита и циркона переливалась Завеса. Асфара готовилась спрятаться за старшего брата, чтобы покинуть небосклон со стороны серпа и появиться завтра из-за копья. Могучий Азрах подставлял широкую спину, дабы укрыть сестру на время ночи. Понимал ли он, какие страдания может принести людям? Волновало ли это его?
– Я искала тебя, – услышал Амаль голос Амани.
Она подошла к нему незаметно и теперь стояла совсем рядом. В ее растрепанных волосах играли разноцветные блики, а кожа казалась сотканной из лучей света, яркими стрелами пронзавших Завесу и озарявших ее лицо.
– Составлю тебе компанию? – спросила Амани.
– Да, конечно. – Авал кивнул.
Она села рядом и начала молча накручивать прядь волос на палец правой руки.
– Ты знаешь, там, в аль-Джами, мне показалось, что все приходит в равновесие, – наконец проговорила она.
– В смысле? – не понял Амаль.
– Много лет я прожила на краю Пустыни. Ждала тебя, но мы никак не могли встретиться.
– Ты ждала меня? Зачем?
– Ты еще не чувствуешь? – Она повернулась к нему и приблизилась, заглядывая прямо в глаза.
– Не чувствую что?
Она прикоснулась к его плечу, провела пальцем по щеке. Как тогда, в аль-Джами, его сердце забилось быстрее. Ее рука опустилась ему на грудь и остановилась на животе.
– Ты горячий, – выдохнула Амани.
Она чуть прикрыла глаза, а его потянуло к ней с непреодолимой силой. Он положил руку ей на талию, она слегка изогнулась. Ее горячие и влажные губы словно сорвали с петель дверь, разделявшую их последние дни. Он переступил порог, она поманила его за собой, туда, где мир сужался до ощущений. Где не важны уже были ни Башни, ни Завеса. Где были только двое и их чувства, сплетенные в единое целое, большое и необъятное, словно море, со всех сторон окружающее путника, который вышел на край мыса Асвад. Желание, древнее, как само время, охватило их с ног до головы, и лишь Светила смущенно наблюдали за сплетением тел, продолжавших стремиться навстречу друг другу, даже когда между ними не осталось уже ничего.
