Таня Кель
На глубине не больно
Глава 1
Этан
Я начал собирать её в первый же день.
Ещё не знал имени и не слышал голоса, лицо увидел только вскользь с двадцати метров. Но камера уже работала. Угол на ней был выставлен правильно, и этого хватило.
В этот день такси встало у шлагбаума Лейкпорта. Калифорния. Здесь сорок в тени, да и то не факт.
Я вышел и, перекинув сумку через плечо, за три секунды зафиксировал всё: двадцать машин на парковке, две камеры наблюдения. Слепая зона у них справа, у забора. Это моя привычка. Всегда замечал то, на что другие не обращали внимания.
Пальмы декорацией стояли вдоль дороги, за территорией блестело озеро.
Я взглянул на дорогущие часы на запястье. Мне они нравились, потому что были сделаны для воды. А вода — единственное место, где мне не нужно притворяться кем-то.
На груди качнулась камера. Сто двадцать градусов захвата. Включил, забыл, живёшь. Пятьдесят тысяч подписчиков ждали контент, и я давал им это. Всем интересно наблюдать за жизнью загорелого пловца с ленивой улыбкой и олимпийскими амбициями. А сейчас мы приехали на Универсиаду. Отличная выйдет вечеринка.
Мне было тринадцать, когда я впервые понял, что умею отключать чувства и врубать объектив. У одноклассника умерла собака, он рыдал в школьном коридоре, согнувшись пополам, а я стоял рядом и думал: если снять его лицо, сколько это соберёт лайков? Мальчик тогда посмотрел на меня, в надежде увидеть сочувствие, и я отыграл роль. Он даже поверил. Все всегда верили. Мою пустоту никто не замечал.
Я записывал с четырнадцати, и к двадцати это вошло в привычку. Вот и сейчас я это делал.
Джекс торчал у входа с парнями из сборной. Все трое — в командных поло, даже подстрижены одинаково. Их что, на одном заводе штамповали?
Мой друг перекрикивал всех. Ублюдок всегда это делал.
— Тауэр! Живой! — Он подошёл и врезал по плечу так, что дёрнулась камера. — Чувак, тут жарче, чем в сауне с гимнастками.
— Откуда тебе знать, идиот? Ты там никогда не был.
Парни заржали, и Джекс тоже. Он умел смеяться над собой, когда настроение позволяло. В остальное же время он был первосортным мудаком. Но мудаки в моём мире водились стаями, Джекс хотя бы не маскировался.
Потом подъехал белый автобус с логотипом гимнастической федерации. Пыльный. С боковым зеркалом на скотче.
Я обратил на него внимание только потому, что камера смотрела в ту сторону. А я давно привык замечать всё, что попадало в кадр.
Из автобуса посыпались тонкие и жилистые девушки с затянутыми в хвост волосами и одинаковыми сумками. Тренер… все они похожи. У них это была жёсткая женщина за пятьдесят. Она не улыбалась и сразу же начала раздавать указания металлическим голосом.
А вот её я увидел третьей или четвёртой. Мозг мгновенно сфокусировался на одной из спортсменок, потому что девушка выделялась из общей массы. Светлые густые волосы беспорядочно выбивались из хвоста, но это не выглядело неряшливо. Зелень глаз была неправильная, слишком яркая, как пересвеченный кадр.
Незнакомка схватилась за обмотанную изолентой ручку сумки и пошла за остальными.
Детали. Я сразу записывал их себе в память. Рост — ниже меня на голову. Вес — пятьдесят килограмм, плюс-минус. Шикарные аппетитные формы для спортсменки. Обычно они плоские, как брёвна. Что-то с походкой не то: опора на правую ногу, левое колено сгибает чуть осторожнее. Старая травма?
Мозг раскладывал, сортировал, подшивал. Мне всегда нравился этот процесс.
Джекс, разумеется, не смог промолчать.
— Твою ма-а-ать, — протянул он, облизнувшись. — Вот это ножки. Я б их себе на плечи закинул и…
Девушка обернулась, потому что этот дебил разве что во всё горло не орал.
Она медленно подошла. Я ждал стандартного поведения, что зальётся краской, опустит глазки или ускорит шаг, убегая от нас, но спортсменка злобно посмотрела на Джекса, как на дегенерата, и прошипела:
— Закончи предложение. Давай. Я подожду.
Друг от неожиданности приоткрыл рот, и из него вылетело только невнятное мычание.
— Я шестнадцать лет гну спину, чтобы такие, как вы, неудачники, аплодировали с трибуны. — Она говорила спокойно, но со сталью в голосе. — Я не твоя фантазия, мудак. Твой уровень — только ладошка. Не натри.
В наступившей тишине я слышал чуть ускоренный стук своего сердца. Лишь по нему я определял, понравилось мне что-то или нет.
Джекс стоял с лицом обосравшегося кота. Ему не шло. Я знал этого мудака. Он запомнит. Может, даже ответит что-то едкое.
А я заступлюсь за девчонку? Вряд ли. В чужие конфликты я не лез. Не мой стиль. Сейчас я только снимал.
Незнакомка повернулась и пошла. Явно нервничала: хвост раскачивался, пальцы впились в ручку до побелевших костяшек. Она ни разу не оглянулась.
Я смотрел ей вслед и фиксировал каждое движение. Хорошо девчонка приложила Джексу. Мало кто так мог.
— Сучка, — выдохнул он.
Я не ответил, смотрел в камеру. Угол идеальный.
Что ж. Она заинтересовала меня. А это плохо. В первую очередь для неё.
Вечером я сидел на кровати в одноместном номере — это та привилегия, которую отец выбил через спонсоров — и пересматривал запись.
Нужный момент нашёлся с третьей попытки. Я поставил его на паузу.
Какая шикарная злость у этой девчонки. И она прекрасно ложилась на её красоту. Зелёные глаза горели огнём, губы сжались. Мне нравились чистые эмоции у других людей. Они не лживы.
Я сохранил кадр в отдельную папку в телефоне. Для своей коллекции по этой девушке. Это только начало. Я чувствовал, что скоро моя папка потолстеет.
Ночью мне не спалось. В два часа поднялся и вышел в коридор. На информационной доске у лестницы висело расписание тренировок.
Я нашёл нужную строку, сфотографировал: гимнастика, зал В, 6:00.
После того как вернулся, открыл ноутбук и зашёл в систему аккредитации Универсиады. На странице женской сборной начал листать.
Мия Андерсон. Двадцать лет. Бревно, вольные, многоборье. Фотографию прилепили скучную. Паспортную. Картинка не имела ничего общего с лицом в моей папке. Здесь не было жизни.
Я мазнул взглядом дальше, увидел номер комнаты, этаж, корпус. Состав сборной: шесть человек. Тренер: Рита Волкова.
Записав все заметки, я закрыл ноут и лёг спать.
Мия Андерсон пока ещё не догадывалась о моём существовании. Вряд ли она сегодня меня запомнила. Зато я уже утром буду знать всё о ней, вплоть до медицинской истории.
Мне нравилось это: знать о людях больше, оставаться невидимым, но замечать всё, собирать информацию о человеке. Я это делал по разным причинам: компромат, власть, влияние. Но сейчас появилось новое чувство — любопытство.
Многие бы посчитали это слежкой, но я называл это интересом.
Я поставил будильник на 5:40. Зал В открывался в шесть. Её зал.
Глава 2
Мия
Будильник сработал в пять, но я уже не спала, лежала на спине и просто пялилась в потолок. Не хотелось ни о чём думать, потому что каждая мысль была разрушающей.
Но всё же надо вставать.
Я спустила ноги с кровати и натянула легинсы, выстиранные до такой степени, что чёрный стал серым, а ткань на коленях просвечивала. Кроссовки, давно пережившие свой срок, привычно сели на ноги.
Набрала маме. Она взяла трубку после третьего гудка. Голос сонный, и я тут же пожалела, что позвонила так рано, но мне нужно было услышать только одну вещь.
— Как Тайлер? Ингалятор есть? — спросила я.
— Да. Хватит на неделю. Может, чуть больше. Не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Обними его.
Каждый раз, когда мама просила не переживать, в голове тут же начинали перемалываться мысли о брате. У него астма решала, будет ли он нормально спать ночью или задыхаться, сидя на кровати и прижимая к лицу маску. А она стоила восемьдесят баксов без страховки. Это как минимум четыре смены мамы на кассе.
Вот в таком кошмаре я жила.
В шесть утра зал В был пустой. Я добилась этого специально, уговорив Риту дать мне тридцать минут до общей разминки. Тренер согласилась, потому что ранний приход означал дисциплину, а её она уважала куда больше, чем людей.
Стянув кроссовки, я вышла на ковёр босиком. Тишина стояла слишком густая, и я слышала собственное дыхание. Подошла к бревну и положила ладони на гладкую кожу снаряда. Я любила это ощущение. Оно давало покой.
Затем закрыла глаза.
Здесь, в пустом зале, в полшестого утра, пока город спал и никто не смотрел, моё тело принадлежало мне. Не Рите, которая решала, сколько мне есть и под каким углом приземляться. Не стипендиальному комитету, пусть даже от него зависело, доучусь я или вылечу к чёрту. И даже не Тайлеру. Хотя ради брата я была готова отдать всё, включая это бревно.
Мне нужно было несколько минут тишины, когда можно двигаться так, как хочу. Всего пара секунд чистой и звенящей свободы.
Вскоре дверь хлопнула, загремели сумки по полу, и зал наполнился голосами. Свобода кончилась, как всегда, стремительно.
В столовой я взяла овсянку, варёное яйцо и воду. Рита стояла за моим плечом и контролировала каждое движение.
— Без масла, — бросила она, когда я потянулась к маслёнке.
Я убрала руку. Шестнадцать лет в гимнастике, и я до сих пор не могла намазать масло на овсянку без разрешения взрослой женщины.
Плюхнувшись за стол, я увидела его. Вчерашнего парня с камерой.
Он сидел через два ряда и ел с нескрываемым удовольствием. На подносе перед ним стояло столько, что хватило бы на троих: бургер, картошка, протеиновый коктейль, банан, какой-то батончик сверху. Пловцы сжигали по пять тысяч калорий в день и могли жрать что угодно, когда угодно. Никто не стоял у них над душой с запретом на масло.
Он делал это с таким наслаждением. Свободный, чёрт возьми!
Я же посмотрела на свою овсянку и ощутила тошноту.
Парень был красивым, и бесило именно это. Сложно не заметить такого. У него была тяжёлая и мужская красота. Под широкими плечами перекатывались мускулы, а каштановые волосы спадали мокрыми прядками, видимо, после утреннего бассейна. Синие яркие глаза лениво сканировали любую мелочь, словно ему было скучно. Половина девчонок в столовой на него смотрела. Кто-то отводил глаза, кто-то не утруждался. Он, казалось, не замечал. Но это напускное. Уверена, он видел каждый взгляд и складывал куда-то к себе в копилочку, как медали.
Пловец откусил от бургера кусок, поднял глаза и заметил меня. Не перестал пялиться. Просто жевал и смотрел, и в этой наглой неторопливости было что-то настолько бесцеремонное, что у меня загорелись уши.
Поэтому я отвернулась первой. Зачерпнула овсянку и заставила себя проглотить.
Он ел свободно, мне же требовалось разрешение.
В одиннадцать вечера подвал тренировочного корпуса был пустым и тихим. Мне это подходило.
Я нашла грушу в дальнем углу, за стеллажами с матами, и молотила по ней без перчаток, потому что мне требовалось выбросить из себя всю злость, скопившуюся за день, а не думать, как правильно это сделать. В ушах орал трэп, басы вибрировали в голове, и я колотила, пока костяшки не загорелись, а руки не стали тяжёлыми.
Послышался какой-то шум сзади.
Тело среагировало мгновенно.
Я почувствовала движение воздуха за спиной.
Секунда, и, развернувшись, я ударила кулаком в грудь, вложила в удар весь свой вес.
Парень перехватил запястье. Пальцы плотно сомкнулись на нём, и я узнала синие глаза мгновенно, потому что даже в полутёмном подвале они умудрялись быть яркими. Это он. Тот пловец!
— Неплохой удар. Для маленькой девочки, — пророкотал красавчик.
Голос спокойный, почти ласковый. От этого стало хуже, потому что по спине от его баса побежали мурашки.
— Отпусти руку. Или следующий будет в яйца, — зашипела я.
Пловец не отпустил. Рывком развернул меня спиной к себе и прижал, зафиксировав обе руки. Мощная грудь была твёрдой и горячей. Я чувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно, будто он не перехватывал удар, а разминался перед заплывом.
Я вмазала локтем под рёбра. Он выдохнул, хватка ослабла на секунду, и этого хватило.
Подсечка.
Опорная нога ушла, пловец рухнул на маты, а я оказалась сверху, колено упёрла ему на грудь, а ладонью схватила за горло.
— Не. Трогай. Меня.
Он лежал подо мной. Я ждала злости или рывка. Но он просто смотрел снизу вверх, и уголок рта медленно пополз вбок.
— Ты сидишь на мне.
Только сейчас я осознала, что колено съехало и я сидела на нём верхом. Наши лица находились в двадцати сантиметрах друг от друга. Его дыхание касалось моих губ.
