Я убрала руку. Шестнадцать лет в гимнастике, и я до сих пор не могла намазать масло на овсянку без разрешения взрослой женщины.
Плюхнувшись за стол, я увидела его. Вчерашнего парня с камерой.
Он сидел через два ряда и ел так, будто еда была его личным развлечением. На подносе перед ним стояло столько, что хватило бы на троих: бургер, картошка, протеиновый коктейль, банан, какой-то батончик сверху. Пловцы сжигали по пять тысяч калорий в день и могли жрать что угодно, когда угодно, и никто не стоял у них над душой с запретом на масло. Он делал это с таким невозмутимым удовольствием. Свободный, чёрт возьми!
Я посмотрела на свою овсянку и ощутила тошноту.
Парень был красивым, и бесило именно это, сложно не заметить такого. Не модельная или мальчишеская красота, а какая-то тяжёлая, мужская. Широкие плечи, мускулистые руки, привыкшие отталкивать воду тысячи часов напролёт. Каштановые волосы спадали мокрыми прядками, видимо, после утреннего бассейна, и синие яркие глаза лениво сканировали любую мелочь, словно ему было скучно. Половина девчонок в столовой на него смотрела. Кто-то отводил глаза, кто-то не утруждался. Он, казалось, не замечал, но это напускное. Уверена, он видел каждый взгляд и считал их, как медали.
Пловец откусил от бургера кусок, поднял глаза и заметил меня. Не перестал пялиться. Просто жевал и смотрел, и в этой наглой неторопливости было что-то настолько бесцеремонное, что у меня загорелись уши.
Я отвернулась первой. Зачерпнула овсянку и заставила себя проглотить.
Он ел свободно, мне же требовалось разрешение.
В одиннадцать вечера подвал тренировочного корпуса был пустым и тихим. Мне это подходило.
Я нашла грушу в дальнем углу, за стеллажами с матами, и молотила по ней без перчаток, потому что мне требовалось выбросить из себя всю злость, скопившуюся за день, а не думать, как правильно это сделать. В ушах орал трэп, басы вибрировали в голове, и я колотила, пока костяшки не загорелись, а руки не стали тяжёлыми.
Послышался какой-то шум сзади.
Тело среагировало мгновенно.
Я почувствовала движение воздуха за спиной.
Секунда, и, развернувшись, я ударила кулаком в грудь, вложила в удар весь свой вес.
Парень перехватил запястье. Пальцы плотно сомкнулись на нём, и я узнала синие глаза мгновенно, потому что даже в полутёмном подвале они умудрялись быть яркими. Это он. Тот пловец!
– Неплохой удар. Для маленькой девочки, – пророкотал красавчик.
Голос спокойный, почти ласковый. От этого стало хуже, потому что по спине от его баса побежали мурашки.
– Отпусти руку. Или следующий будет в яйца, – зашипела я.
Пловец не отпустил. Рывком развернул меня спиной к себе и прижал, зафиксировав обе руки. Мощная грудь была твёрдой и горячей. Я чувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно, будто он не перехватывал удар, а разминался перед заплывом.
Я вмазала локтем под рёбра. Он выдохнул, хватка ослабла на секунду, и этого хватило.
Подсечка.
Опорная нога ушла, пловец рухнул на маты, а я оказалась сверху, колено упёрла ему на грудь, а ладонью схватила за горло.
– Не. Трогай. Меня.
Он лежал подо мной. Я ждала злости или рывка. Но он просто смотрел снизу вверх, и уголок рта медленно пополз вбок.
– Ты сидишь на мне.
Только сейчас я осознала, что колено съехало и я сидела на нём верхом. Наши лица находились в двадцати сантиметрах друг от друга. Его дыхание касалось моих губ.
Меня в мгновение прошило током.
Я резко вскочила. Подхватила кроссовки, наушники и рванула к лестнице. Меня трясло и вряд ли от страха.
Чёрт!
Уже на ступеньках позволила себе оглянуться.
Парень лежал на матах. Не встал. Смотрел в потолок. Лицо как лицо. Правда, что-то хищное проскочило, голодное в его чертах. По позвоночнику прошёл холод.
Я отвернулась и побежала наверх.
Уже в комнате я легла и уставилась в потолок. Тело не хотело успокаиваться.
Соседка дрыхла, свернувшись под одеялом, и тихо сопела. Я завидовала человеку, который просто ложится и засыпает.
Ситуация в подвале крутилась в голове. Что со мной произошло? Почему тело так отреагировало.
Я снова вспомнила детали: сильные пальцы на запястье, грудь за спиной, дыхание на губах. Это что? Возбуждение? Да не может быть!
От этого я даже прыснула. Хотелось рассмеяться, но вдруг стало страшно.
Я подняла руку и посмотрела на запястье. Там, где он держал, кожа порозовела. Я потёрла это место пальцами и разозлилась на себя за то, что вообще заметила.
Потом открыла соцсеть. В два часа ночи в голову приходят самые паршивые решения.
Нужный мне пловец нашёлся почти мгновенно. Этан Тауэр.
Двести тысяч подписчиков. Колонка пестрила снимками с яхт, вечеринок, бассейнов. Фотки выглядели как рекламный ролик жизни, не имевшей ко мне ни малейшего отношения.
На одном кадре он стоял на палубе в плавках и смеялся, запрокинув голову, а солнце подсвечивало его, как киногероя, и под фото было три тысячи лайков. И примерно столько же комментариев. Мне даже смотреть не надо, все они от бесчисленных фанаток.
Я с грустью взглянула на своих четыреста подписчиков. Последний раз что-то публиковала полгода назад. На фото я стояла с грамотой и натянуто улыбалась.
М-да. Разница между нашими мирами настолько огромна, что от неё звенело в ушах.
Я закрыла приложение, положила телефон экраном вниз и натянула одеяло до подбородка.
С чего вообще я думаю об этом парне? Как будто других забот нет.
Глава 3
Этан
В этот вечер я никак не мог заснуть. Лежал и трогал рёбра там, где эта бестия вмазала локтем. На том месте наливался горячий синяк. Девчонка весом от силы килограммов в пятьдесят пять уложила меня на маты, села сверху и взяла за горло. А я лежал под ней и не двигался. И что самое интересное, не хотел даже шевелиться. Нравилось, что она сидела на мне, и это было проблемой.
В три ночи я открыл ноутбук и в очередной раз загуглил её. Интернет выдал немного, но мне хватило. Юниорские медали: бронза на национальных два года назад, серебро на каком-то региональном первенстве. У Мии была травма колена в восемнадцать, после операция, полгода восстановления. А вот и упоминание стипендии в университетской газете, короткая заметка с фотографией. Она там улыбалась. Стипендия была единственной причиной, по которой она вообще могла учиться, и это читалось даже между строк казённого текста.
В соцсети ни верификации, ни рекламы. В описании профиля стояла цитата: «Не упала».
Значит, сильная. Так просто её не сломить.
Я не подписался. Рано. Добавил ссылки в папку, где лежал скриншот её лица в ярости. Папка росла, и мне нравилось на неё смотреть.
В шесть утра я стоял у входа в зал В, и врать себе про случайность не имело никакого смысла. Я пришёл, потому что хотел её видеть. Вчера тоже приходил, но наблюдал за Мией недолго: надо было идти в бассейн.
Зал имел балкон для зрителей, и я сел наверху с камерой на нагрудном креплении. В своём влоге я показывал утро в олимпийской деревне, атмосферу Универсиады, тренировки сборных. Сейчас камеру направил на себя, но угол выставил шире обычного, так, чтобы захватывать ковёр и бревно внизу. Я знал, что делаю с того самого момента, как сел и проверил кадр на экране телефона.
Мия вышла на бревно в 6:15. Хвост, легинсы, сосредоточенное лицо. Она двигалась на снаряде легко, порхала, как бабочка. Ноги, бревно, воздух – всё сливалось в одно непрерывное движение, от которого невозможно оторвать взгляд.
Потом появился тренер и началось.
Рита Волкова орала так, что слышно было на балконе.
– Жирная! Медленная! Бесполезная!
Мия стояла на бревне и спокойно принимала это, почти безэмоционально. На последнем элементе она дрогнула, едва не сошла со снаряда, и Рита добавила что-то тише, чего я не расслышал, но по губам прочитал: «Жирная корова, ты позоришь меня».
Я проверил запись. Угол захватил всё: Мию на бревне, Риту с перекошенным лицом, каждый жест. Кадр был чётким, звук, скорее всего, тоже.
Я бы мог это стереть, перемонтировать влог или вырезать тренировку, оставить только свою голову и болтовню на камеру. Это заняло бы пять минут.
Но я перевёл взгляд с экрана на Мию, которая молча сходила со снаряда с опущенными плечами, и закрыл превью.
Оставил всё как есть. Вечером я всё это залил в сеть и стал ждать.
К полуночи ролик набрал четыреста тысяч просмотров, норма для моего канала. Ненормальным стало другое: кто-то в комментариях вырезал фрагмент с Ритой и запостил отдельно. Его подхватили. Какие-то пользователи с навыком чтения по губам расшифровали шипение Риты.
К утру клип обогнал по просмотрам мой влог в три раза.
Скандал раскачался за считаные часы. Репосты, комментарии, теги федерации. Мэриан Лойд написала у себя в блоге: «Это то, что мы называем тренерством? Кто защитит спортсменок?»
Мы с ней дружили с детства. Наши отцы были знакомы, и каждое лето я торчал у Лойдов на веранде, пока она командовала мной так, будто родилась с мегафоном в руке. Сейчас она только начинала в журналистике, но её блог каким-то образом вырос до пятисот тысяч подписчиков, потому что Мэриан обладала редким талантом – копать до дна и при этом не выглядеть мерзко. Она приехала освещать Универсиаду, и я знал, что рано или поздно мы пересечёмся, но не думал, что поводом станет моё же видео.
Под постом висел мой влог с тайм-кодом и стоп-кадром Ритиного лица.
Я читал всё это, лёжа на кровати. Наверное, должен бы чувствовать вину или удовольствие. Но во внутри что-то легонько покалывало, напоминало ощущение перед стартом, когда стоишь на тумбе и ждёшь сигнала.
Мия пришла на следующий вечер ко мне в комнату. Громко постучала в дверь.
Я лежал на кровати в шортах, без майки, не торопился открывать, потому что знал, что это она, и хотел, чтобы девушка постучала ещё раз. И она сделала это.
Когда я открыл, Мия стояла в коридоре. Бледная. Взъерошенная.
Вошла, не спрашивая разрешения, и начала орать.
– Ты сраный мажор!
Её голос сорвался, но дальше она кричала так, что стены вибрировали.
– Ты знаешь, что у меня стипендия висит на волоске из-за любого скандала. У меня брат с астмой! Ему нужны ингаляторы, а не вирусные ролики. Мама пашет на трёх работах и засыпает с телефоном на подушке, потому что боится пропустить звонок из больницы. А у тебя папочкин траст, из которого ты, придурок, оплачиваешь свою жизнь.
Она задыхалась, слова налезали друг на друга, и в какой-то момент я перестал вникать в смысл и начал слушать звук. Низкий, хриплый, рваный, как музыка, от которой невозможно оторваться.
Когда Мия замолчала, я встал. Медленно.
– Закончила?
– Удали!
Я достал смартфон, нашёл влог, нажал «удалить». При ней. Молча.
Показал экран с подтверждением и убрал телефон в карман.
Извиняться я не стал: любое извинение сейчас прозвучало бы фальшью, и она бы это почувствовала. А может, я действительно не жалел. Разобраться в себе до конца не успел.
Девушка выдохнула, развернулась и пошла к двери.
Джекс стоял в коридоре с телефоном в вытянутой руке. Камера смотрела прямо на неё. Он улыбался.
– Горячая. Люблю, когда орут.
Мия выбила телефон, и он хлопнулся об пол, экран треснул. Джекс перехватил её за локоть и сжал, я увидел, как побелели его пальцы на её коже.
Ублюдок! В этот момент во мне всё вмиг загорелось.
Я вышел из комнаты.
– Не трогай.
Видимо, что-то зловещее было в моём лице. Тьма. Иногда она просачивалась наружу.
Джекс посмотрел на меня и отпустил руку Мии.
– Покажи телефон, – почти приказал я.
– Чувак, ты серьёзно?..
– Покажи!
Он поднял, повернул в мою сторону разбитый, но всё ещё функционирующий экран. Видео с её криком было уже отправлено в групповой чат с тремя контактами.
– Удали.
