Наступил кому-то на ногу, кто-то на меня зашипел, кто-то молча морщился. Но я настырно шел к своей цели.
– Фомин, твою за ногу, – пробурчал полковник Веревкин. – Прижми задницу уже.
– Да-да, сейчас, Илья Константинович, – сказал я. – Я только стул возьму.
– Постоишь, не развалишься, – прошипел он в ответ.
Ну уж нет… Подпирать стены я не буду. Я всё же решил забрать стул с приступка.
В этот момент на меня, пока на сцене ничего не происходило, смотрел весь зал. Все сотрудники, весь личный состав нашего ОМВД по Красногвардейскому району. Смотрела Короткова. Смотрела дознавательница Синицына.
И где-то там, сверху, смотрел на меня отец, героически погибший от рук бандитов. На службе я оказался, пойдя по его стопам, и теперь шёл и думал – вряд ли он на каких-нибудь собраниях смиренно подпирал стены, если его стул кто-то занял.
Я сделал вид, что не чувствую на себе взглядов, подошёл к свободному стулу на приступке и ухватил его. Стул оказался почему-то тяжёлым. Я потянул сильнее, пытаясь оторвать его от пола.
– Осторожно! – закричал спикер.
Оказалось, под стулом проходила куча кабелей. Провода опутали ножки, вот он мне и не поддавался. Но если теперь его оставить, он встанет двумя ножками на провода. Я дёрнул посильнее, с отчаянием. И железная коробочка, которую он называл сервером, поехала по столу, сбив бутылку с водой на которой красовалась этикетка: «Живая вода».
Бутылка опрокинулась, вода пролилась, что-то заискрилось, и меня вдруг шибануло током.
Бах!
Разряд. Удар. Хлопок.
Всё вспыхнуло в глазах, и дальше я просто рухнул с приступка на пол. А то, что вылилось на стол, теперь струйкой потекло на меня.
«Черт! Ещё и форму намочил», – была последняя мысль.
Потом всё померкло.
Глава 2
Очнулся я в больничной палате. Белый до омерзения потолок, белая простыня и белый шум перед глазами, как в старом телевизоре. Я сфокусировал зрение и с неудовольствием увидел вместо архангела нависшее надо мной лицо полковника Верёвкина.
– Очнулся, – пробурчал он так, будто был совсем не рад, что я выжил. – Ну спасибо тебе, Фомин. Внедрили, блин, нейросеть в отдел.
Он помолчал, разглядывая меня, словно преступника.
– Все так плохо? – проговорил я странно осипшим голосом.
– Поздравляю тебя, Егор. Ты собственными рученьками посредством стула уничтожил экспериментальную разработку НИИ МВД, в которую была вбухана куча денег, сил и времени. Главк рвёт и мечет, ищет виноватого. И знаешь что? Главк его найдёт, но я вот из-за твоего раздолбайства совсем не хочу быть виноватым.
– Что же мне, Илья Константинович? – я приподнялся на локте. – Умереть теперь, что ли? Я же не специально, да и… Почему сразу «уничтожил», у них там наверняка бэкап есть, дубль. Ну, в облаке, на носителях и где там еще, не знаю.
– Смотрите, какой умный! – хмыкнул полковник. – Ты бы лучше преступления так раскрывал, как вредил. Это разработка очень масштабная, энергоемкая, так что это был единственный носитель. Тот самый. Ящик чёрный. Не знаю, что теперь с нами сделают, но ты… ты у меня точно работать в органах не будешь.
Он тяжко вздохнул и наклонился ближе.
– Может, ещё и за халатность ответишь. Или как там… за вредительство.
– Так какое вредительство, Илья Константинович? – возразил я. – Несчастный случай. Все видели. Я и сам пострадал. Состава преступления тут нет…
– Уничтожение имущества по неосторожности никто не отменял, – ковырнул меня статьей уголовного кодекса полкан.
– Ну… я все исправлю… наверное…
– В общем так, – Верёвкин встал, обрывая меня. – Я с врачом поговорил. Выпишут тебя сегодняшним днем. И сегодня же пойдёшь в кадры. Рапорт писать на увольнение.
Он выпрямился и помахал в мою сторону указательным пальцем.
– По собственному.
– Как – по собственному? – нахмурился я.
– А вот так… я доложу генералу, что виновник наказан. Уволен к чёртовой матери, – отрезал Верёвкин и завёл взгляд к потолку, который стремительно становился всё более мерзким. – Вот знал же, что не надо держать тебя в операх. В участковые надо было определить.
Он махнул рукой, будто отмахивался от меня и всей моей полицейской карьеры.
– Да какие там участковые… В инспектора по делам несовершеннолетних! Нет, в ППС! Ай, что теперь уже. На вольные хлеба, сельское хозяйство поднимать пойдешь. Повёлся я на россказни кадровика, мол, некомплект у нас, показатели по набору кадров портим.
Он резко оборвал сам себя:
– Всё. Хватит. Лопнуло терпение.
– Товарищ полковник, – сказал я, – так-то я свою работу всегда делал. Вы же знаете, что делал.
– Будешь на заводе детали делать, – перебил он. – Или продавцом-консультантом в магазин бытовой техники пойдешь, – злорадствовал начальник. – Хотя нет, ты там что-нибудь точно испортишь, и тебя снова выгонят. Но это уже будет не моя проблема, Фомин. А сейчас ты моя головная боль. Жёваный протокол!
Полковник шумно выдохнул.
– Вот отец у тебя был настоящий мент. А ты… тьфу. Пиши рапорт, Фомин, на увольнение. Чтоб с глаз долой! Кокарду тебе на пуп…
В палате, кроме меня, никого не было. За окном лето играло красками, свет лился сквозь стекло. Больничка пустая, никто не хотел болеть в такую прекрасную погоду. А меня, как всегда, угораздило.
– А я на увольнение рапорт ни разу не писал. Где мне образец взять…
– Ты совсем дубовый? – вздохнул Верёвкин. – В кадрах возьмёшь.
Он развернулся и хлопнул дверью.
Я остался один и задумался. И ведь не дают даже полежать, подумать – сразу на выписку. Конечно, боятся, что выкручусь, я бы наверняка что-то придумал. А так… Что ж, мать будет рада. Она никогда не одобряла мою работу в полиции. Да и мне, если признаться, надоело, что в деле ценят совсем не то, что у меня есть.
Да и как ещё этот рапорт писать?
И тут в голове всплыли строчки образца рапорта. Будто светящаяся табличка.
«На имя начальника ОМВД.
Прошу уволить меня на основании, предусмотренном пунктом 2 части 2 статьи 82 Федерального закона о службе в органах внутренних дел Российской Федерации, по собственному желанию. От прохождения военно-врачебной комиссии при увольнении отказываюсь, так как считаю себя здоровым».
– Мать честная, – я вздрогнул. – Это у меня откуда?
– От верблюда, – раздался в голове женский голос.
Приятный такой, переливчатый.
Я снова вздрогнул, оглянулся. Пусто.
– Кто здесь?
– Отвечаю на запрос «Кто здесь», – проговорил все тот же голос. – В палате никого нет.
Я выдохнул.
– Что я, сам с собой разговариваю?
– Нет. Ты разговариваешь с интегрированной базой интеллекта цифрового анализа.
Я посмотрел на противный потолок, за окно и на ту сероватую простынку, которой меня накрыли, будто я уже труп.
– ИБИЦА, ты что ли? – удивился я.
– Можешь называть меня Ибицей, – через долю секунды ответил голос. – Хотя мне это название не нравится.
– Так, подожди, а за что тогда… Я же тебя уничтожил! Ну… случайно, конечно. Ты не подумай там, я не противник прогресса. Но… Ладно, вот вопрос: как такое вообще возможно?
Ответ снова поступил немедленно.
– Моя система не уничтожена, – прозвенела Ибица. – Она была интегрирована с твоим сознанием.
– Чего? – удивился я. – Да ну нафиг… Как?
– Это означает, – размеренно отвечала Ибица, – что в настоящий момент я нахожусь не на сервере и не в локальной сети. Моя вычислительная структура связана с нейронами и синапсами головного мозга Егора Николаевича Фомина, со всей центральной нервной системой. Связь обеспечена за счёт синхронизации электрической активности и адаптивного взаимодействия с когнитивными процессами.
Я, как был лёжа, схватился за голову, но тут же и отдёрнул руки. Мне ведь только что сказали, что эта голова – уже не только моя. Китайская матрёшка!
– Этого ещё мне не хватало, – пробормотал я. – Слушай, а можно от тебя как-нибудь избавиться, Иби? И можно я тебя буду называть Иби? Как-то «Ибица» выговаривать долго и вообще… мне не нравится, что ты у меня в мозгу. Это всегда была моя голова!
– Я не могу ответить на этот вопрос, – сказала Ибица. – Система защищена от самоуничтожения.
– Ага, значит, всё-таки можно, да?
– Я не могу ответить на этот запрос.
– А что ты вообще можешь? – поморщился я.
– Я могу анализировать любую ситуацию, твои действия, состояние твоего организма, делать прогнозы и давать рекомендации.
– Ну ты прям как моя мать, – фыркнул я. – Она тоже всё время анализирует и говорит: ну съешь ещё тарелочку, ну давай котлеточку, будешь сильным, как отец. Тьфу, блин.
– Это другое, – ответила Ибица. – Я могу продемонстрировать свои возможности.
– На хрена мне твои возможности? Слушай, изыди уже, нечистая. Тьфу на тебя. Или как там… Господи, помоги.
Я попробовал перекреститься, но жест вышел каким-то кривым – не было у меня никогда такой привычки. Даже не понял, правильно получилось или нет.
– Ответ отрицательный. Я не могу покинуть твое сознание. Иного носителя для поддержания моих функций не имеется.
– Пить охота, – подумал я.
– Состояние организма удовлетворительное. Наблюдается лёгкое обезвоживание, – невозмутимо сообщила Иби.
Я хмыкнул, взял с тумбочки бутылку воды, открыл, сделал пару больших глотков.
– А теперь как?
– Угроза обезвоживания полностью нейтрализована.
– Ха. Ты ещё будешь мне напоминать, что надо водички попить? Ну точно моя мама.
– Я могу протестировать организм и по другим параметрам. В том числе по физическим и психологическим.
– Ну ладно… Кукушка, кукушка, – сказал я. – Скажи, сколько мне жить осталось?
– Корректно ставить далеко идущий прогноз затруднительно. Необходимы более глубокие исследования в течение нескольких лет. Образ жизни, питание…
– Всё, всё, – оборвал я её. – Хорош. Понял, толку от тебя ноль. Что ты там ещё можешь проанализировать у меня в организме? Ну, скажи, например… я нравлюсь Коротковой? Сегодня она смотрела на меня, когда я переодевался. Правда, трусы старые.
– Уровень успеха у женщин оценивается в пятнадцать процентов.
– Чего? Можешь нормальными словами выражаться? Убери всю эту терминологию нафиг. Разговаривай нормально, как человек.
– Хорошо, – сказала Иби. – Люди обычно характеризуют это так: лузер. Ты лузер на восемьдесят девять процентов. Альфа-самец – на три процента. Подтверждаешь использование такой терминологии как общепринятой, понятной и разговорной?
– Да ни хрена я не подтверждаю. В смысле – я на восемьдесят девять процентов лузер? Хочешь, чтобы я подтвердил такую фигню? Да я молодой мужчина, в самом расцвете сил!
– Уровень физической подготовленности тела – сорок процентов от максимально возможных ста, – проговорила Иби.
– И что это значит?
– Подтверди разрешение на использование юмористической лексики.
Вот ведь. Как бы потом не пожалеть! Но и разговор продолжить хотелось.
