Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:
– Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?
А Лидия рассмеялась – тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости – кокетливый, отрепетированный жест – и ответила игриво:
– Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.
И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…
Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.
Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.
«15 апреля. Винный погреб, поставщик мсье Дюпон – «шампанское Вдова Клико», урожай 1798 г. (6 бутылок) – 18 фунтов».
«20 апреля. Парфюмер Жак Готье, Пикадилли – «духи Роза Прованса» (флакон хрустальный, 4 унции) – 25 фунтов».
Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи – хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?
«25 апреля. Портной мсье Дюбуа – выездное платье (бархат бордовый), утреннее платье (муслин с вышивкой шёлком) – 67 фунтов».
«3 мая. Модистка мадам Леблан – перчатки лайковые (6 пар), шляпки (2 шт. с отделкой страусовыми перьями), веера (3 шт., слоновая кость, роспись) – 30 фунтов».
Я листала страницу за страницей, и каждая запись была как удар под дых. Платья, украшения, духи, сладости, вино, цветы – бесконечный поток роскоши, изливавшийся на Лидию. На мою сестру. На любовницу моего мужа.
Пальцы дрожали, когда я лихорадочно перелистнула назад, к прошлому году. Апрель 1800-го – я помнила из памяти Катрин, что Лидия гостила тогда целый месяц. Сослалась на то, что «маменька отправила её отдохнуть от городской суеты, бедняжка так устала от бесконечных балов и приёмов».
И вот они, записи, выстроившиеся в обвинительный ряд:
«12 апреля 1800. Ювелир Г. Аспри – золотой браслет с филигранью и россыпью бриллиантов – 89 фунтов».
Бриллианты. Восемьдесят девять фунтов.
«20 апреля 1800. Модистка мадам Леблан – бальное платье (атлас розовый, отделка жемчугом) – 52 фунта».
«30 апреля 1800. Кондитер мсье Шарлье – французские сладости (марципаны, цукаты, шоколад) – 15 фунтов».
Я вспомнила: Лидия обожала марципаны. Она могла съесть целую коробку за вечер, сидя у камина с книгой, откусывая по кусочку и облизывая пальцы. Катрин однажды попросила попробовать, и Лидия милостиво протянула ей одну конфету. Одну. Из коробки, которую купил для неё муж Катрин.
Я листала дальше, всё глубже в прошлое.
Лето 1799 года. Снова визит Лидии, на этот раз якобы «по просьбе бедной Кэти, ей так одиноко в этом большом доме, хоть сестра составит компанию».
«15 июня 1799. Торговец тканями мсье Лоран – шелка из Лиона (24 ярда, голубой, розовый, кремовый) – 95 фунтов».
Девяносто пять фунтов за ткань. Только за ткань – ещё без работы портного, без отделки, без фурнитуры.
«22 июня 1799. Сапожник Дж. Лобб, Сент-Джеймс-стрит – бальные туфли (две пары, шёлк с вышивкой, жемчугом и стразами) – 20 фунтов».
«30 июня 1799. Музыкальный салон «Бродвуд и сыновья» – новое пианофорте, доставка из Лондона, настройка – 340 фунтов».
Я замерла на этой строчке так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.
Пианофорте. Триста сорок фунтов.
Я закрыла глаза, прижав ладони к вискам, где пульсировала боль, и позволила памяти Катрин развернуть картинку.
В музыкальной гостиной, в дальнем крыле дома, куда Катрин почти никогда не заходила, стоял инструмент. Великолепный, лакированный, чёрный как ночь, с резными ножками и инкрустацией перламутром. Крышка была украшена тонкой росписью – букеты цветов, переплетённые с музыкальными инструментами. Клавиши – белоснежные, отполированные до блеска.
Катрин не умела играть. Её учили в детстве, но она так и не освоила ничего, кроме простейших гамм, и быстро бросила, к неудовольствию матери. Музыка её не интересовала.
Зато Лидия играла. Лидия играла превосходно, её тонкие пальцы порхали по клавишам, извлекая сложные мелодии – сонаты Моцарта, вальсы, арии из модных опер. Она обожала демонстрировать свой талант гостям, сидя за инструментом в выгодной позе, с изящно наклонённой головой, с лёгкой улыбкой на губах, подставляя лицо падающему из окна свету.
И все восхищались. Все аплодировали. А Катрин стояла в углу и тоже хлопала, радуясь за сестру.
Он купил ей пианофорте. За триста сорок фунтов.
Я уставилась на раскрытую страницу, чувствуя, как что-то тяжёлое и горькое поднимается из груди. Злость? Отчаяние? Или просто усталость – бесконечная, выматывающая усталость от осознания того, в какую ловушку угодила Катрин?
Сотни фунтов в год. Я быстро прикинула в уме, складывая суммы. За два года не меньше двух-трёх тысяч. Огромные деньги. Откуда они? Его собственное состояние, которое, судя по земельному спору и намёкам адвоката, было не так уж велико? Или моё приданое – те двадцать тысяч фунтов, которые отец Катрин принёс в этот брак?
Мне нужно было узнать. Понять, остались ли вообще те деньги, или он уже спустил их на свою любовницу. Потому что если они ещё есть – это мой шанс. Мой единственный шанс на свободу, на побег из этой золочёной клетки.
А если их нет… Я не знала, что делать, если их нет…
В дверь постучали – легко, почти игриво. Знакомый ритм: тук-тук-тук, как будто пальцы выстукивали весёлую мелодию.
Я вздрогнула, инстинктивно схватила гроссбух и засунула его под одеяло, под самый край, туда, где ткань свисала почти до пола. Не успела даже перевести дыхание – дверь распахнулась.
– Кэти! Ты, надеюсь, не спишь?
Лидия влетела в комнату, как всегда окружённая облаком духов и шелеста юбок. Сегодня на ней было платье цвета спелой сливы – глубокий, насыщенный оттенок, который выгодно оттенял её фарфоровую кожу и золотистые волосы. Отделка из кремового кружева на декольте и манжетах. Талия, перехваченная широкой атласной лентой. Юбка колоколом, шуршащая при каждом шаге.
Мадам Леблан. Бонд-стрит. Сколько фунтов на этот раз?
В руках Лидия держала небольшую корзинку, накрытую салфеткой.
– Я принесла тебе фрукты из оранжереи! Колин велел садовникам собрать самые спелые персики. Правда, он такой заботливый?
Она опустилась на край кровати – как всегда, не спрашивая разрешения, не замечая, как я морщусь, и матрас качнулся под её весом. Я почувствовала, как под одеялом сдвинулся гроссбух, и замерла, стараясь не шевелиться, не выдать себя ни единым движением.
– Это… очень мило, – выдавила я, и голос прозвучал почти естественно. Слабо, благодарно. Как и должен звучать голос больной жены, которую навещает любящая сестра.
– Ты выглядишь все еще бледной, – Лидия склонила голову, изображая заботу. – Тебе нужно больше есть, дорогая. Посмотри, какая ты худенькая стала! Одни косточки. Мэри говорит, ты почти не притрагиваешься к еде.
Мэри. Значит, она докладывает Лидии? Или Лидия сама выспрашивает?
– Стараюсь, – сказала я. – Но аппетита нет.
– Бедняжка.
Лидия протянула руку и взяла один из персиков из корзинки, поднося его к свету из окна. Плод был красивый, бархатистая кожица, румяный бок, идеальная форма. Она любовалась им так, словно это была драгоценность.
– Знаешь, мы с Колином сегодня завтракали в библиотеке, – начала она тем воркующим тоном, который я уже научилась узнавать. – Он показывал мне свою коллекцию редких книг. У него такой изысканный вкус! Первые издания, представь себе. Некоторым уже больше ста лет.
Она положила персик обратно и откинулась назад, опираясь на руку. Матрас снова качнулся. Гроссбух под одеялом сдвинулся ещё на дюйм.
– А потом мы гуляли по саду. Погода была чудесная, несмотря на тучи. Колин говорит, что к вечеру будет дождь, но пока ещё можно было наслаждаться свежим воздухом. Он так много знает о растениях! Рассказывал мне про розы, какие сорта лучше приживаются, какие требуют особого ухода. Оказывается, те алые розы в оранжерее – очень редкий сорт, их специально выписывали из Франции ещё до войны.
– Как интересно, – сказала я, и голос не дрогнул.
Лидия болтала дальше: о погоде, о цветах, о каком-то новом романе, который ей прислали из Лондона, о платье, которое маменька обещала заказать ей к балу у Честерфилдов на следующей неделе. Слова лились потоком, журчали, как ручей, и каждое было крошечным уколом. Она сидела здесь, в моей комнате, на моей кровати, в платье, которое, я теперь знала точно, тоже оплатил Колин, и рассказывала о своём счастье.
А я слушала, кивала в нужных местах, натягивала слабую, болезненную улыбку и вспоминала цифры в гроссбухе под одеялом. О сотнях фунтов. О тысячах. О том, как мой муж одевал, украшал, баловал мою сестру, и думала, как все это обратить в мою пользу.
– …и Колин говорит, что мне очень идёт этот оттенок, – продолжала Лидия, поглаживая юбку платья. Её пальцы скользили по ткани любовно, почти чувственно. – Хотя я сначала сомневалась, знаешь. Фиолетовый может быть таким коварным цветом, он не всем подходит. Но мадам Леблан уверила меня, что с моим цветом волос и кожи это будет просто божественно. И она была права, не находишь?
Мадам Леблан. Модистка с Бонд-стрит. Чьё имя мелькало в гроссбухе снова и снова, на каждой странице, при каждом визите Лидии.
– Тебе очень идёт, – сказала я механически.
– Правда? – Лидия просияла. – Ты такая добрая, Кэти. Всегда была. Знаешь, я так рада, что могу быть здесь, рядом с тобой, пока ты поправляешься. Семья должна поддерживать друг друга в трудные времена, не так ли?
Семья. Поддержка. Я чуть не рассмеялась. Горький, сухой смешок застрял в горле, и я закашлялась, чтобы скрыть его.
– Да, – выдавила я, прокашлявшись. – Конечно.
– Ну, я не буду тебя утомлять, – Лидия поднялась наконец, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, распространяя вокруг аромат «Розы Прованса», тех самых духов за двадцать пять фунтов флакон. – Тебе нужно отдыхать. Доктор Моррис был очень строг насчёт этого. Я оставлю персики здесь, на столике. Съешь хотя бы один, ладно? Ради меня.
Она поставила корзинку на прикроватный столик, рядом с остывшим чаем и нетронутой кашей.
– До вечера, дорогая.
Лидия наклонилась и чмокнула меня в щёку: быстро, небрежно, как чмокают надоедливого ребёнка или больную собачку. Её губы были прохладными, а запах духов удушающим. Он окутал меня на мгновение, заполнил ноздри, и я задержала дыхание, чтобы не закашляться снова.
– Отдыхай, – бросила она уже от двери. – И ешь!
Она выплыла из комнаты так же легко, как вошла, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Я выдохнула только тогда, когда её шаги затихли в коридоре всё дальше и дальше, пока не растворились в тишине большого дома.
И только тогда вытащила гроссбух из-под одеяла и посмотрела на него. Тяжёлая книга в потёртом переплёте. Оружие. Доказательство.
Я снова открыла книгу, нашла место, где остановилась и продолжила листать.
Глава 5
Когда шаги Лидии окончательно растворились в тишине коридора, я снова открыла гроссбух. И пролистала страницы назад, к самому началу записей.
«Март 1796. Получено от Карибской торговой компании (дивиденды за полугодие) – 4 200 фунтов».
«Сентябрь 1796. Карибская торговая компания – 3 400 фунтов».
Карибская торговая компания. Память Катрин отозвалась сразу, не подробностями, а общим знанием, тем, что впитываешь с детства, не задумываясь. Муж богат. Муж торгует сахаром. Не сам, разумеется, у него доля в компании, в кораблях, которые возят тростник с островов. Джентльмен не стоит за прилавком, но получать дивиденды – это другое дело. Это респектабельно.
Катрин никогда не вникала в детали. Деньги были, и этого достаточно. Откуда они берутся – не женского ума дело.
Я листала дальше.
«Март 1797. Карибская торговая компания – 2 100 фунтов».
«Сентябрь 1797. Карибская торговая компания – 1 900 фунтов».
Падение. Резкое. С семи тысяч шестисот в год до четырёх тысяч. Почти вдвое за год.
«Март 1798. Карибская торговая компания – 1 600 фунтов».
А в марте 1798-го Колин женился на Катрин.
Я смотрела на цифры, сопоставляя прочитанное в газете, и мысль сама сформировалась.
Война с Францией. Катрин знала об этом, нельзя было не знать. Об этом говорили везде: в гостиных, на приёмах, в церкви. Война шла уже много лет. Французы, Наполеон, морские сражения. Газеты писали о победах британского флота, о героях-адмиралах. Дамы жертвовали на раненых солдат. Джентльмены обсуждали политику за бренди.
Катрин слушала вполуха, как слушают о погоде: да, идёт война, да, это ужасно, а что на ужин? Но я… я понимала, что означают эти цифры.
Война – это блокады. Это французские каперы, охотящиеся на торговые суда. Это корабли, которые тонут, захватываются, пропадают без вести вместе с грузом сахара. Это страховые премии, которые растут. Это рейсы, которые не доходят до порта. Колин вкладывал деньги в морскую торговлю. И война методично уничтожала его доходы.
Я вернулась к записям после свадьбы.
«Сентябрь 1798. Карибская торговая компания – 1 400 фунтов».
«Март 1799. Карибская торговая компания – 2 400 фунтов».
Небольшой скачок вверх – видимо, какой-то корабль всё же дошёл благополучно. Но потом снова вниз.
«Март 1801. Карибская торговая компания – 650 фунтов».
Шестьсот пятьдесят фунтов. Против четырёх тысяч двухсот пятью годами раньше.
Теперь рента. Около тысячи трёхсот в год. Стабильно, земля никуда не денется, арендаторы будут платить. Но для поместья такого размера, для образа жизни, к которому привык Колин, – капля в море.
Я быстро подсчитала. В 1796 году Колин получал больше восьми тысяч от Карибской компании плюс рента. Почти десять тысяч годового дохода. Можно было жить широко: поместье, слуги, охота, Лондон, клубы, любовницы. К 1798 году меньше четырёх тысяч. А привычки остались прежними.
И тогда появилась Катрин. С приданым в двадцать тысяч фунтов.
Память услужливо подбросила картинку: ухаживания Колина. Цветы, комплименты, внимание. Маменька в восторге – виконт, старинный род, прекрасная партия. Отец удовлетворён, наконец-то пристроил старшую дочь. Никто не спрашивал, почему виконт вдруг так заинтересовался девушкой без особых достоинств. Почему торопил со свадьбой. Почему настаивал на приданом наличными.
Потому что ему нужны были деньги. Срочно. Его корабли тонули, его доходы таяли, а он привык жить на десять тысяч в год. Катрин была не невестой. Она была спасательным кругом.
