Мадам Леблан. Бонд-стрит. Сколько фунтов на этот раз?
В руках Лидия держала небольшую корзинку, накрытую салфеткой.
– Я принесла тебе фрукты из оранжереи! Колин велел садовникам собрать самые спелые персики. Правда, он такой заботливый?
Она опустилась на край кровати – как всегда, не спрашивая разрешения, не замечая, как я морщусь, и матрас качнулся под её весом. Я почувствовала, как под одеялом сдвинулся гроссбух, и замерла, стараясь не шевелиться, не выдать себя ни единым движением.
– Это… очень мило, – выдавила я, и голос прозвучал почти естественно. Слабо, благодарно. Как и должен звучать голос больной жены, которую навещает любящая сестра.
– Ты выглядишь все еще бледной, – Лидия склонила голову, изображая заботу. – Тебе нужно больше есть, дорогая. Посмотри, какая ты худенькая стала! Одни косточки. Мэри говорит, ты почти не притрагиваешься к еде.
Мэри. Значит, она докладывает Лидии? Или Лидия сама выспрашивает?
– Стараюсь, – сказала я. – Но аппетита нет.
– Бедняжка.
Лидия протянула руку и взяла один из персиков из корзинки, поднося его к свету из окна. Плод был красивый, бархатистая кожица, румяный бок, идеальная форма. Она любовалась им так, словно это была драгоценность.
– Знаешь, мы с Колином сегодня завтракали в библиотеке, – начала она тем воркующим тоном, который я уже научилась узнавать. – Он показывал мне свою коллекцию редких книг. У него такой изысканный вкус! Первые издания, представь себе. Некоторым уже больше ста лет.
Она положила персик обратно и откинулась назад, опираясь на руку. Матрас снова качнулся. Гроссбух под одеялом сдвинулся ещё на дюйм.
– А потом мы гуляли по саду. Погода была чудесная, несмотря на тучи. Колин говорит, что к вечеру будет дождь, но пока ещё можно было наслаждаться свежим воздухом. Он так много знает о растениях! Рассказывал мне про розы, какие сорта лучше приживаются, какие требуют особого ухода. Оказывается, те алые розы в оранжерее – очень редкий сорт, их специально выписывали из Франции ещё до войны.
– Как интересно, – сказала я, и голос не дрогнул.
Лидия болтала дальше: о погоде, о цветах, о каком-то новом романе, который ей прислали из Лондона, о платье, которое маменька обещала заказать ей к балу у Честерфилдов на следующей неделе. Слова лились потоком, журчали, как ручей, и каждое было крошечным уколом. Она сидела здесь, в моей комнате, на моей кровати, в платье, которое, я теперь знала точно, тоже оплатил Колин, и рассказывала о своём счастье.
А я слушала, кивала в нужных местах, натягивала слабую, болезненную улыбку и вспоминала цифры в гроссбухе под одеялом. О сотнях фунтов. О тысячах. О том, как мой муж одевал, украшал, баловал мою сестру, и думала, как все это обратить в мою пользу.
– …и Колин говорит, что мне очень идёт этот оттенок, – продолжала Лидия, поглаживая юбку платья. Её пальцы скользили по ткани любовно, почти чувственно. – Хотя я сначала сомневалась, знаешь. Фиолетовый может быть таким коварным цветом, он не всем подходит. Но мадам Леблан уверила меня, что с моим цветом волос и кожи это будет просто божественно. И она была права, не находишь?
Мадам Леблан. Модистка с Бонд-стрит. Чьё имя мелькало в гроссбухе снова и снова, на каждой странице, при каждом визите Лидии.
– Тебе очень идёт, – сказала я механически.
– Правда? – Лидия просияла. – Ты такая добрая, Кэти. Всегда была. Знаешь, я так рада, что могу быть здесь, рядом с тобой, пока ты поправляешься. Семья должна поддерживать друг друга в трудные времена, не так ли?
Семья. Поддержка. Я чуть не рассмеялась. Горький, сухой смешок застрял в горле, и я закашлялась, чтобы скрыть его.
– Да, – выдавила я, прокашлявшись. – Конечно.
– Ну, я не буду тебя утомлять, – Лидия поднялась наконец, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, распространяя вокруг аромат «Розы Прованса», тех самых духов за двадцать пять фунтов флакон. – Тебе нужно отдыхать. Доктор Моррис был очень строг насчёт этого. Я оставлю персики здесь, на столике. Съешь хотя бы один, ладно? Ради меня.
Она поставила корзинку на прикроватный столик, рядом с остывшим чаем и нетронутой кашей.
– До вечера, дорогая.
Лидия наклонилась и чмокнула меня в щёку: быстро, небрежно, как чмокают надоедливого ребёнка или больную собачку. Её губы были прохладными, а запах духов удушающим. Он окутал меня на мгновение, заполнил ноздри, и я задержала дыхание, чтобы не закашляться снова.
– Отдыхай, – бросила она уже от двери. – И ешь!
Она выплыла из комнаты так же легко, как вошла, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Я выдохнула только тогда, когда её шаги затихли в коридоре всё дальше и дальше, пока не растворились в тишине большого дома.
И только тогда вытащила гроссбух из-под одеяла и посмотрела на него. Тяжёлая книга в потёртом переплёте. Оружие. Доказательство.
Я снова открыла книгу, нашла место, где остановилась и продолжила листать.
Глава 5
Когда шаги Лидии окончательно растворились в тишине коридора, я снова открыла гроссбух. И пролистала страницы назад, к самому началу записей.
«Март 1796. Получено от Карибской торговой компании (дивиденды за полугодие) – 4 200 фунтов».
«Сентябрь 1796. Карибская торговая компания – 3 400 фунтов».
Карибская торговая компания. Память Катрин отозвалась сразу, не подробностями, а общим знанием, тем, что впитываешь с детства, не задумываясь. Муж богат. Муж торгует сахаром. Не сам, разумеется, у него доля в компании, в кораблях, которые возят тростник с островов. Джентльмен не стоит за прилавком, но получать дивиденды – это другое дело. Это респектабельно.
Катрин никогда не вникала в детали. Деньги были, и этого достаточно. Откуда они берутся – не женского ума дело.
Я листала дальше.
«Март 1797. Карибская торговая компания – 2 100 фунтов».
«Сентябрь 1797. Карибская торговая компания – 1 900 фунтов».
Падение. Резкое. С семи тысяч шестисот в год до четырёх тысяч. Почти вдвое за год.
«Март 1798. Карибская торговая компания – 1 600 фунтов».
А в марте 1798-го Колин женился на Катрин.
Я смотрела на цифры, сопоставляя прочитанное в газете, и мысль сама сформировалась.
Война с Францией. Катрин знала об этом, нельзя было не знать. Об этом говорили везде: в гостиных, на приёмах, в церкви. Война шла уже много лет. Французы, Наполеон, морские сражения. Газеты писали о победах британского флота, о героях-адмиралах. Дамы жертвовали на раненых солдат. Джентльмены обсуждали политику за бренди.
Катрин слушала вполуха, как слушают о погоде: да, идёт война, да, это ужасно, а что на ужин? Но я… я понимала, что означают эти цифры.
Война – это блокады. Это французские каперы, охотящиеся на торговые суда. Это корабли, которые тонут, захватываются, пропадают без вести вместе с грузом сахара. Это страховые премии, которые растут. Это рейсы, которые не доходят до порта. Колин вкладывал деньги в морскую торговлю. И война методично уничтожала его доходы.
Я вернулась к записям после свадьбы.
«Сентябрь 1798. Карибская торговая компания – 1 400 фунтов».
«Март 1799. Карибская торговая компания – 2 400 фунтов».
Небольшой скачок вверх – видимо, какой-то корабль всё же дошёл благополучно. Но потом снова вниз.
«Март 1801. Карибская торговая компания – 650 фунтов».
Шестьсот пятьдесят фунтов. Против четырёх тысяч двухсот пятью годами раньше.
Теперь рента. Около тысячи трёхсот в год. Стабильно, земля никуда не денется, арендаторы будут платить. Но для поместья такого размера, для образа жизни, к которому привык Колин, – капля в море.
Я быстро подсчитала. В 1796 году Колин получал больше восьми тысяч от Карибской компании плюс рента. Почти десять тысяч годового дохода. Можно было жить широко: поместье, слуги, охота, Лондон, клубы, любовницы. К 1798 году меньше четырёх тысяч. А привычки остались прежними.
И тогда появилась Катрин. С приданым в двадцать тысяч фунтов.
Память услужливо подбросила картинку: ухаживания Колина. Цветы, комплименты, внимание. Маменька в восторге – виконт, старинный род, прекрасная партия. Отец удовлетворён, наконец-то пристроил старшую дочь. Никто не спрашивал, почему виконт вдруг так заинтересовался девушкой без особых достоинств. Почему торопил со свадьбой. Почему настаивал на приданом наличными.
Потому что ему нужны были деньги. Срочно. Его корабли тонули, его доходы таяли, а он привык жить на десять тысяч в год. Катрин была не невестой. Она была спасательным кругом.
Лидия, конечно, красивее – это Катрин признавала всегда, без зависти, как признают очевидное. Золотые локоны, голубые глаза, ямочки на щеках. Младшая сестра с детства притягивала взгляды, собирала комплименты, кружила головы. Но в 1798 году Лидии было всего шестнадцать, ещё не вышла из детской, ещё не представлена обществу, ещё не готова к браку. А Колину нужны были деньги сейчас, немедленно, пока кредиторы не начали стучать в дверь.
Так что он взял ту, что была под рукой. Старшую. Некрасивую. С двадцатью тысячами приданого, которые можно получить сразу после венчания…
Я пролистала к последней записи.
«Остаток на 30 марта 1801: 8 342 фунта 7 шиллингов 2 пенса».
Двадцать тысяч приданого плюс четыре тысячи, что у него оставались. Двадцать четыре. Минус шестнадцать за три года. Восемь тысяч.
А дивиденды всего шестьсот пятьдесят в полугодие. Тысяча триста в год, если повезёт. Плюс рента, ещё тысяча триста. Меньше трёх тысяч дохода.
Расходы я уже видела. Четыре-пять тысяч в год. Колин не экономил. Не умел или не хотел – какая разница. То есть минус полторы-две тысячи ежегодно. Четыре года. Может, пять. А потом что?
Продавать землю? Закладывать поместье? Отказаться от охоты, от клубов, от привычной жизни?
Колин на это не пойдёт. Такие люди не умеют отступать. Они находят другие решения. И что делает мужчина, когда у него заканчиваются деньги? Когда он привык жить на широкую ногу, содержать любовницу в роскоши, швырять сотни фунтов на безделушки, но средства иссякают?
Ответ был очевиден: он ищет новые источники дохода.
Мысль пришла внезапно, и я замерла, уставившись в одну точку. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, глухо отдаваясь в висках.
Новый брак. Новое приданое.
Память Катрин услужливо подсказала картинку, яркую и детальную: семейный ужин много лет назад, когда отец объявил, сколько выделит дочерям в качестве приданого. Катрин, как старшей, досталось двадцать тысяч – «чтобы привлечь достойного жениха». Лидии, младшей, любимице – пятнадцать тысяч. «Ты всё равно выйдешь замуж за богача, моя красавица, с твоей-то внешностью,» – смеялся отец, целуя её в макушку.
Пятнадцать тысяч фунтов. Этого хватило бы Колину, чтобы продолжать жить так, как он привык. Расплатиться с адвокатами. Закрыть долги, если они есть. Продолжать швырять деньгами. Ещё несколько лет беззаботной, роскошной жизни. Может быть, даже дольше, если он будет чуть осторожнее с тратами. А потом, возможно, война закончится и все вернется на круги своя.
Но чтобы жениться на Лидии, нужно сначала избавиться от первой жены.
Развод? Я тут же отмела эту мысль. Слишком долго – процесс через церковный суд мог тянуться годы. Слишком дорого – ещё больше адвокатских расходов. Слишком скандально – развод был клеймом, пятном на репутации. И не факт, что его вообще одобрят.
Смерть жены? Быстро. Просто. И при правильном подходе, без подозрений.
Холод разлился по телу, начиная от затылка и спускаясь вниз по позвоночнику. Я сидела неподвижно, уставившись в одну точку, и кусочки головоломки складывались в картину.
Падение с лестницы. «После разговора с господином.» Очень, очень удобный несчастный случай.
Жена, прикованная к постели на месяц. Беспомощная. Зависимая от слуг, от мужа, от его милости. Не может ходить. Не может убежать. Полностью в его власти.
А что, если несчастный случай повторится? Может быть, более… окончательный?
Передозировка лекарства, прописанного доктором. Лауданум – настойка опия, которую давали для облегчения боли. Слишком большая доза, и сердце просто остановится. «Она так страдала от боли, бедняжка. Должно быть, по ошибке выпила слишком много. Трагедия…»
Или осложнение после перелома. Заражение крови. Лихорадка. Горячка. В 1801 году это убивало быстро и почти неизбежно, если инфекция начиналась. «Мы делали всё возможное. Доктор приходил дважды в день. Но рана загноилась, и жар был слишком силён. Она угасла за три дня…»
Или просто ещё одно падение. Ночью, когда она пыталась дойти до ночного горшка. Споткнулась, упала, ударилась виском о край комода. «Я спал в своей спальне, ничего не слышал. Бедная Катрин, должно быть, хотела позвать на помощь, но не успела…»
Варианты были. Много вариантов. И все они выглядели бы как несчастный случай. Как трагическая случайность.
Никто не заподозрит. Никто не станет расследовать. Смерть молодой женщины после серьёзного несчастного случая – печально, но не удивительно. Не в 1801 году, когда медицина была примитивной, а инфекции, лихорадки и осложнения убивали направо и налево. Когда даже царапина могла превратиться в гангрену, а простая простуда, в воспаление лёгких.
Приличный траур – полгода, год. Муж убит горем, конечно. Носит чёрное, не посещает балы, живёт затворником в своём поместье. Рядом с ним младшая сестра покойной жены, тоже убитая горем, помогает ему пережить утрату, заботится о доме. Как трогательно. Как благородно с её стороны.
А потом, когда траур закончится… свадьба. Тихая, скромная, без особой помпы, из уважения к памяти покойной. «Они сблизились в печали. Она утешала его, он поддерживал её. Любовь выросла из общего горя…» Общество сочтёт это трогательным. Романтичным даже. Возможно, кто-то пошепчется за их спинами, но не больше. А многие и вовсе умилятся.
И пятнадцать тысяч фунтов приданого Лидии перейдут к нему. Законно. Безупречно. Без единого подозрения. Идеальный план.
Может, я параноик. Может, это просто совпадение. Может, падение действительно было несчастным случаем, а я выдумываю заговоры на пустом месте, потому что напугана, потому что одинока, потому что не понимаю этого мира и этого времени.
Но инстинкт кричал обратное. Тот самый инстинкт, что заставил меня затаиться и притвориться спящей, когда Колин разговаривал с доктором. Тот самый инстинкт, что заставил меня попросить документ с перечнем травм. Тот самый инстинкт, что шептал мне с самого первого дня: «Опасность. Ты в опасности.»
Слишком много совпадений. Слишком удобных для Колина.
Деньги заканчиваются – факт. Любовница под рукой, с приданым, готовым к получению – факт. Жена неожиданно «падает» с лестницы после ссоры с мужем и оказывается в беспомощном состоянии на месяц – факт.
Если сложить эти факты вместе… Если я права… если он действительно задумал избавиться от жены… У меня есть максимум месяц. Может, меньше.
Гроссбух выскользнул из ослабевших пальцев и упал на одеяло с глухим стуком. Я вздрогнула от звука, моргнула. Комната вдруг показалась слишком тёмной, слишком тесной. Стены словно придвинулись ближе. Потолок нависал. Воздух стал густым, тяжёлым.
Я откинулась на подушки, запрокинув голову, глядя в потолок. Лепнина плыла перед глазами, тени танцевали в мерцающем свете единственной свечи, что осталась гореть. Остальные я погасила раньше, экономя по привычке Катрин, въевшейся глубоко.
Что я могу сделать?
Вопрос повис в тишине комнаты. За окном ветер усилился, перешёл в настоящий штормовой порыв. Ставни стукнули, я вздрогнула. Потом дождь начал барабанить по стёклам сначала редкие капли, потом всё сильнее, превращаясь в ливень. Вода лилась потоками, стекая по окнам, размывая мир снаружи до неразличимых серых пятен.
Бежать?
Я посмотрела на свою ногу, неподвижно лежащую под одеялом, зафиксированную деревянными шинами. Пошевелила пальцами, но даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью. Встать я могла, опираясь на мебель, на стены. Дойти до окна с трудом, морщась от каждого шага. А дальше? Спуститься по лестнице? Дойти до конюшни? Сесть на лошадь?
