Карл Густавович понял, что плачет. Слёзы текли по щекам, капали на жилет, на руки, на каменный пол, и он не мог их остановить, не мог даже поднять руку, чтобы вытереть лицо. Он плакал от страха. От восторга. От ужаса. От благоговения. От осознания того, что он сделал невозможное – и от осознания того, что невозможное теперь стоит перед ним.
Она сделала шаг.
Нога оторвалась от стеклянного дна, поднялась, опустилась на край колбы. Движение неуверенное, как у младенца, но младенцы не ходят в первые минуты жизни. Вторая нога. Она переступила через край и встала на каменный пол лаборатории. Карл Густавович услышал, как босые ступни коснулись камня – тихий шлепок, почти неслышный, но он различил его так отчётливо, будто кто-то ударил в колокол.
Колени подогнулись. Она качнулась, но не упала – удержала равновесие каким-то чудом, или инстинктом, или чем-то, чему Карл Густавович не знал названия. Стояла перед ним – обнажённая, мокрая, с каплями питательного раствора, стекающими по коже, – и ждала.
Он должен был что-то сказать. Что-то сделать. Проверить рефлексы. Измерить давление. Записать наблюдения. Но не мог пошевелиться. Не мог оторваться от этого лица, от этих глаз, от губ, которые чуть приоткрылись, словно она собиралась заговорить.
Она не заговорила. Вместо этого сделала ещё один шаг. И ещё. Шла к нему – медленно, осторожно, привыкая к ощущению твёрдой поверхности под ногами.
Остановилась прямо перед ним. Так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от её тела… «Откуда тепло? – промелькнуло у него в голове. – Она только что вышла из жидкости, должна быть холодной…» Она стояла так близко, что он видел каждую пору на коже, каждую ресницу, каждую крошечную вену, пульсирующую на виске.
Она протянула руку.
Движение было простым, детским – так ребёнок тянется к матери, к отцу, к тому, кто поможет ему встать. Протянула ладонью вверх и замерла в ожидании.
Карл Густавович смотрел на эту руку – тонкие пальцы, розовые подушечки, линии на ладони. Линия жизни, линия судьбы, линия сердца – хироманты прочли бы по ним будущее, но какое будущее было у существа, рождённого минуту назад?
Он коснулся её ладони.
Прикосновение обожгло, хотя кожа была прохладной. Обожгло не температурой – чем-то другим, чему он не знал названия. Пальцы сомкнулись вокруг его руки, и Карл Густавович почувствовал под кожей пульс – быстрый, ровный, живой.
Он помог ей сделать последний шаг – перешагнуть через порог, отделяющий место её рождения от остального мира. Она стояла теперь на каменном полу лаборатории, держась за его руку, глядя на него снизу вверх, потому что была ниже на голову.
– Я… – начал он и осёкся. Голос не слушался. Откашлялся, попробовал снова. – Я должен осмотреть тебя. Это необходимо… для науки.
Она не ответила. Не понимала слов – откуда ей понимать? – но не отпустила его руку. Просто стояла и ждала, и в этом ожидании было что-то, от чего у Карла Густавовича перехватило дыхание.
Он заставил себя отвернуться. На столе лежал приготовленный заранее халат из мягкой фланели – скромный, закрытый. Гильбих схватил его одной рукой, потому что другую она всё ещё держала, и накинул ей на плечи.
Ткань коснулась кожи, и она вздрогнула – не от холода, от новизны ощущения. Посмотрела на халат, потом на Карла Густавовича, потом снова на халат. Во взгляде появилось что-то, похожее на любопытство.
– Это одежда, – сказал он, удивляясь тому, как спокойно звучит голос. – Люди носят одежду.
Она наклонила голову, прислушиваясь. Не к словам – к звукам. К интонации. К чему-то, что Карл Густавович не мог контролировать.
– Тебе нужно имя, – сказал он, застёгивая на халате пуговицы трясущимися пальцами, стараясь не касаться тела под тканью. – Каждый человек должен иметь имя.
Август. Пятнадцатое августа. Праздник Успения, один из двенадцати главных праздников православной церкви. Карл Густавович, изначально бывший лютеранином, давным-давно уже стал православным и знал достаточно о религии страны, в которой жил. Августина – имя, происходящее от месяца рождения, имя с латинским корнем, означающее «священная», «возвышенная».
– Августина, – произнёс он вслух, проверяя звучание. – Да, ты будешь Августиной.
Она чуть наклонила голову, прислушиваясь к новому имени. Губы дрогнули – не улыбка, не гримаса, что-то неопределённое. В глазах появилось выражение, которое можно было принять за одобрение.
Рука её была прохладной, но живой, с отчётливым пульсом под кожей. Прикосновение вызвало у него новую волну смешанных чувств: научной гордости, отцовской нежности и того тёмного, плотского желания, которое он отчаянно пытался подавить.
– Идём, – сказал он, ведя её к лестнице. – Я подготовил для тебя комнату.
Августина послушно последовала за ним. Движения плавные, но странно механические. Поднимаясь по узким ступеням, Гильбих всё время оглядывался, боясь, что она исчезнет или превратится в нечто чудовищное. Но она оставалась прекрасной и загадочной.
Наверху, в доме, всё было тихо. Семья давно спала, не подозревая о происходящем под их жилищем. Карл Густавович провёл Августину через потайной вход, затем по тёмному коридору третьего этажа к комнате, которую специально подготовил.
Комната была маленькой и скромной, почти монашеской: узкая кровать с железным каркасом, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Тяжёлые шторы на окне не пропускали лунный свет. Никаких украшений.
– Здесь ты будешь жить, – сказал Гильбих. – Пока я не представлю тебя миру.
Августина вошла, осматривая новое жилище с тем же спокойным любопытством, с каким разглядывала своего создателя. Села на край кровати, положив руки на колени, ожидая дальнейших указаний.
Карл Густавович стоял в дверях, не решаясь войти. Что-то подсказывало ему, что, переступив этот порог, он пересечёт ещё одну границу, за которой не будет возврата. Августина смотрела на него, и в этом взгляде он читал вопрос, который она не могла – или не хотела произнести.
– Я вернусь утром, – пообещал он, отступая в коридор. – Отдыхай. Тебе нужно привыкнуть к своему телу.
Она не ответила. Просто продолжала смотреть, пока Гильбих не закрыл дверь, отгородившись от этого взгляда. В коридоре он прислонился спиной к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, в висках стучала кровь.
Эксперимент удался. Он создал жизнь. Но цена успеха только начинала проясняться.
Глава 3
Утро в доме Гильбихов на Чистопрудном бульваре начиналось, как обычно, с тихого шороха горничных, раздвигающих тяжёлые гардины, позвякивания посуды на кухне, негромких шагов Марии Ивановны, раздающей указания прислуге. Но этим августовским утром в воздухе висело напряжение, хотя небо за окнами было чистым и безоблачным. Что-то неуловимое изменилось в привычном укладе дома номер двенадцать, и даже самовар в столовой шумел иначе – не с привычным уютным бормотанием, а с каким-то тревожным присвистом.
В зеркалах столовой отражались полированные спинки венских стульев, белоснежная скатерть, фарфоровые тарелки с синей каёмкой. На стенах висели пожелтевшие гравюры с видами Петербурга – напоминание о юности Александры Александровны, прошедшей в северной столице. Часы с бронзовым маятником отсчитывали время неторопливыми ударами.
И всё же что-то было не так.
Первой к столу вышла Александра Александровна – в тёмно-сером платье с белым кружевным воротничком, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Движения её, как всегда, были экономны и точны. Она опустилась на стул, расправила салфетку на коленях и бросила быстрый взгляд на часы – ровно восемь утра, как полагается.
Через несколько минут появились близнецы. Ксения и Евгения выглядели почти одинаково – в светло-голубых платьях с высокими воротниками, с волосами, заплетёнными в косы и уложенными короной вокруг головы. Но внешнее сходство не могло скрыть разницы в движениях – Ксения шла, чуть сутулясь, с опущенными глазами, а Евгения двигалась свободно, с лёгкой улыбкой, внимательно глядя по сторонам.
– Guten Morgen, Mutter, – почти в унисон произнесли девушки, занимая свои места по правую руку от матери.
– Доброе утро, – ответила Александра Александровна, и в голосе её прозвучала едва заметная нервозность. – Где ваш отец?
– Наверное, ещё в лаборатории, – предположила Евгения, подвигая к себе чашку с блюдцем. – Я слышала, как он ходил ночью.
Ксения ничего не сказала, но пальцы её быстро, почти незаметно коснулись серебряного крестика на шее.
В столовую вошла горничная с большим заварником свежезаваренного чая. За ней следовала младшая служанка с подносом – ломтики свежего хлеба, масло и несколько видов варенья: малиновое, клубничное и черносмородиновое, сваренное по особому рецепту Александры Александровны.
– Подождём вашего отца, – проговорила хозяйка, не притрагиваясь к чаю.
– Может быть, он уже ушёл в аптеку? – предположила Ксения тихим голосом. – Иногда он спускается очень рано…
– Нет. Я слышала, он ходил по дому.
И действительно, через несколько мгновений из коридора послышались знакомые звуки размеренных шагов Карла Густавовича, но за ними следовали ещё одни – более лёгкие, неуверенные, будто человек пробовал каждую половицу, прежде чем поставить на неё ногу.
Дверь в столовую открылась, и на пороге появился Карл Густавович. Выглядел он странно: обычно аккуратный, в выглаженном сюртуке, с идеально повязанным галстуком, сегодня он казался каким-то помятым. Под глазами залегли тёмные тени, а очки сидели чуть криво, будто он надел их в спешке, не глядя в зеркало.
– Доброе утро, – сказал он, и в голосе не было привычной уверенности. – Позвольте… позвольте представить вам Августину.
Он сделал шаг в сторону, открывая стоявшую за ним фигуру.
В столовую вошла молодая женщина лет двадцати, с короткими тёмными волосами, едва прикрывающими уши. Одета она была в простое серое платье, судя по всему, принадлежащее одной из дочерей Гильбиха – слегка широковатое в талии, но короткое в рукавах, обнажающих изящные запястья. Но не одежда привлекала внимание, а странная, неестественная грация, с которой двигалась незнакомка. Спина абсолютно прямая, голова повёрнута под точным углом в сорок пять градусов, руки расположены вдоль тела с такой симметрией, которая не характерна для живого человека.
– Августина – наша дальняя родственница из Курляндии, – продолжал Карл Густавович, не глядя ни на жену, ни на дочерей. – Она… недавно потеряла родителей и теперь будет жить с нами. Надеюсь, вы примете её как родную.
Александра Александровна медленно подняла руку к лицу и провела пальцами по лбу. Чашка в другой руке задрожала так сильно, что чай едва не выплеснулся на скатерть.
– Дальняя родственница? – переспросила она голосом, в котором смешались удивление и плохо скрываемое подозрение. – С курляндской стороны? Странно, что я никогда о ней не слышала.
– Это очень дальняя линия, – поспешил объяснить Карл Густавович, помогая Августине сесть на стул напротив близнецов. – Через семью моей двоюродной тётушки Берты, которая вышла замуж за курляндского помещика Шенка. Помнишь, я рассказывал…
– Не помню, – отрезала Александра Александровна, глядя прямо на Августину. – Совершенно не помню никаких курляндских родственников. И когда она успела приехать? Я не слышала ни стука в дверь, ни звука кареты.
Карл Густавович на мгновение замер, пальцы его нервно забарабанили по краю стола.
– Она прибыла глубокой ночью, моя дорогая. Я не хотел тебя будить. Извозчик оказался на удивление тихим, а я сам открыл дверь, едва заслышав стук.
Августина сидела неподвижно. Спина не касалась спинки стула, руки были сложены на коленях в идеальной симметрии, а глаза – странного серебристо-серого оттенка – смотрели прямо перед собой, почти не моргая.
Ксения нервно заёрзала на стуле. Рука сжала крестик на груди, и быстрым, незаметным движением она перекрестилась. В глазах мелькнул страх – не паника, а тихий, глубокий ужас перед чем-то непостижимым.
Евгения, напротив, подалась вперёд, рассматривая новоприбывшую с нескрываемым любопытством. Острый взгляд отмечал каждую деталь: идеально прямую осанку, неестественную неподвижность и странный серебристый оттенок глаз. Особенно её заинтересовало то, что Августина практически не моргала, что придавало ей вид восковой фигуры, случайно оказавшейся за семейным столом.
– Что ж, – сказала Александра Александровна, стараясь вернуть разговору светский тон, хотя пальцы её слишком крепко сжимали чашку, – добро пожаловать в наш дом, Августина. Надеюсь, вам будет у нас комфортно.
Августина повернула голову в сторону хозяйки – не плавным движением, а рывком.
– Благодарю, – произнесла она голосом мелодичным, но совершенно бесстрастным. – Мне комфортно в вашем доме.
Карл Густавович нервно кашлянул.
– Августина ещё немного… не в себе после пережитого, – пояснил он, усаживаясь во главе стола. – Потеря родителей, долгая дорога… Ей нужно время, чтобы освоиться.
Горничная быстро поставила перед Августиной тарелку с овсяной кашей, чашку с чаем и блюдце с вареньем. Августина посмотрела на еду с выражением вежливого непонимания.
– Вам следует подкрепиться, – сказал Карл Густавович, кивая на тарелку. – После такой долгой дороги.
Августина перевела взгляд на тарелку, затем на Карла Густавовича, затем снова на тарелку. На лице появилось выражение глубокой сосредоточенности.
– Подкрепиться, – повторила она. – Долгая дорога.
Рука медленно, с механической точностью потянулась к ложке. Но, вместо того чтобы взять её обычным образом, Августина сжала ложку в кулаке, как делают маленькие дети.
– Позвольте помочь, – быстро сказал Карл Густавович, протягивая руку.
Но было поздно. Августина набрала полную ложку каши, медленно подняла… и направила к уху.
Александра Александровна ахнула так громко, что чашка в её руке подпрыгнула, расплескав чай на скатерть. Ксения быстро, уже не скрываясь, перекрестилась. Евгения же наклонилась ещё ближе, не желая пропустить ни одной детали.
– Августина! – воскликнул Карл Густавович, вскакивая со стула. – Нет, не так!
Он бросился к своей «родственнице» и мягко, но решительно перехватил её руку, направляя ложку от уха ко рту.
– Вот так, видите? Пища принимается через рот.
Августина замерла, ложка застыла в нескольких сантиметрах от губ. Она моргнула – впервые за всё время – и посмотрела на Карла Густавовича с выражением лёгкого удивления.
– Через рот, – повторила она. – Принимается.
– Да, именно так, – кивнул Карл Густавович, возвращаясь на своё место.
Лицо его покрылось красными пятнами, руки заметно дрожали, когда он намазывал масло на хлеб.
– Она… некоторое время болела, – слабым голосом объяснил он, не глядя на жену. – Во время выздоровления у неё нарушилась память на некоторые базовые функции. Доктора говорили, что это временное явление. Со временем всё наладится.
– Память на базовые функции? – переспросила Александра Александровна с нотками сарказма. – На то, что пищу следует отправлять в рот, а не в ухо?
– Нервная горячка, – быстро ответил Карл Густавович, – иногда приводит к странным последствиям. Я как фармацевт могу подтвердить…
– Я уверена, что вы можете подтвердить многое, mein Lieber, – прервала его Александра Александровна с тонкой, совершенно невесёлой улыбкой. – Особенно когда дело касается родственников с курляндской стороны.
Августина тем временем продолжала держать ложку перед ртом. Глаза её медленно переводились с одного члена семьи на другого. Затем, без выражения на лице, она открыла рот – слишком широко – и положила ложку с кашей внутрь. Жевательных движений не последовало.
– Нужно жевать, Августина, – мягко подсказал Карл Густавович. – Вот так, – и он продемонстрировал, как следует двигать челюстями.
Августина начала копировать движения с той же механической точностью, с какой часовой механизм отсчитывает секунды. Слишком равномерно, слишком правильно, без единого сбоя или паузы.
Евгения не выдержала и засмеялась, тут же прикрыв рот рукой. Ксения бросила на сестру укоризненный взгляд и снова перекрестилась, на этот раз крупно, всем движением руки.
– Возможно, – ледяным тоном произнесла Александра Александровна, – нам стоит обратиться к специалисту? У меня есть знакомый невропатолог, доктор Штраух. Он мог бы осмотреть вашу… родственницу.
– Нет! – слишком поспешно ответил Карл Густавович, и этот возглас прозвучал почти отчаянно. – То есть я хотел сказать, что это совершенно излишне. Я сам наблюдаю за её состоянием. Всё идёт на поправку, уверяю вас.
Августина проглотила кашу – слишком громко, с неестественным звуком – и снова взялась за ложку. На этот раз движения были чуть более уверенными, чуть менее механическими. Она зачерпнула кашу, поднесла ложку ко рту, прожевала и проглотила. Неидеально, но значительно лучше, чем в первый раз.
– Видите? – с преувеличенным энтузиазмом воскликнул Карл Густавович. – Я же говорил, что всё быстро наладится!
Августина перевела взгляд на чашку с чаем. Движения стали плавнее, осторожнее. Рука потянулась к чашке, пальцы обхватили ручку – на этот раз правильно, хотя и слишком крепко.
Она поднесла чашку к губам и осторожно наклонила. Чай потёк в рот, и Августина, явно не ожидавшая горячей жидкости, слегка вздрогнула. Но она не выплюнула чай, не выронила чашку, а медленно проглотила, удивлённо моргнув.
– Горячо, – произнесла она своим мелодичным голосом. – Жидкость горячая.
