– Идём, – сказал он, ведя её к лестнице. – Я подготовил для тебя комнату.
Августина послушно последовала за ним. Движения плавные, но странно механические. Поднимаясь по узким ступеням, Гильбих всё время оглядывался, боясь, что она исчезнет или превратится в нечто чудовищное. Но она оставалась прекрасной и загадочной.
Наверху, в доме, всё было тихо. Семья давно спала, не подозревая о происходящем под их жилищем. Карл Густавович провёл Августину через потайной вход, затем по тёмному коридору третьего этажа к комнате, которую специально подготовил.
Комната была маленькой и скромной, почти монашеской: узкая кровать с железным каркасом, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Тяжёлые шторы на окне не пропускали лунный свет. Никаких украшений.
– Здесь ты будешь жить, – сказал Гильбих. – Пока я не представлю тебя миру.
Августина вошла, осматривая новое жилище с тем же спокойным любопытством, с каким разглядывала своего создателя. Села на край кровати, положив руки на колени, ожидая дальнейших указаний.
Карл Густавович стоял в дверях, не решаясь войти. Что-то подсказывало ему, что, переступив этот порог, он пересечёт ещё одну границу, за которой не будет возврата. Августина смотрела на него, и в этом взгляде он читал вопрос, который она не могла – или не хотела произнести.
– Я вернусь утром, – пообещал он, отступая в коридор. – Отдыхай. Тебе нужно привыкнуть к своему телу.
Она не ответила. Просто продолжала смотреть, пока Гильбих не закрыл дверь, отгородившись от этого взгляда. В коридоре он прислонился спиной к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, в висках стучала кровь.
Эксперимент удался. Он создал жизнь. Но цена успеха только начинала проясняться.
Глава 3
Утро в доме Гильбихов на Чистопрудном бульваре начиналось, как обычно, с тихого шороха горничных, раздвигающих тяжёлые гардины, позвякивания посуды на кухне, негромких шагов Марии Ивановны, раздающей указания прислуге. Но этим августовским утром в воздухе висело напряжение, хотя небо за окнами было чистым и безоблачным. Что-то неуловимое изменилось в привычном укладе дома номер двенадцать, и даже самовар в столовой шумел иначе – не с привычным уютным бормотанием, а с каким-то тревожным присвистом.
В зеркалах столовой отражались полированные спинки венских стульев, белоснежная скатерть, фарфоровые тарелки с синей каёмкой. На стенах висели пожелтевшие гравюры с видами Петербурга – напоминание о юности Александры Александровны, прошедшей в северной столице. Часы с бронзовым маятником отсчитывали время неторопливыми ударами.
И всё же что-то было не так.
Первой к столу вышла Александра Александровна – в тёмно-сером платье с белым кружевным воротничком, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Движения её, как всегда, были экономны и точны. Она опустилась на стул, расправила салфетку на коленях и бросила быстрый взгляд на часы – ровно восемь утра, как полагается.
Через несколько минут появились близнецы. Ксения и Евгения выглядели почти одинаково – в светло-голубых платьях с высокими воротниками, с волосами, заплетёнными в косы и уложенными короной вокруг головы. Но внешнее сходство не могло скрыть разницы в движениях – Ксения шла, чуть сутулясь, с опущенными глазами, а Евгения двигалась свободно, с лёгкой улыбкой, внимательно глядя по сторонам.
– Guten Morgen, Mutter, – почти в унисон произнесли девушки, занимая свои места по правую руку от матери.
– Доброе утро, – ответила Александра Александровна, и в голосе её прозвучала едва заметная нервозность. – Где ваш отец?
– Наверное, ещё в лаборатории, – предположила Евгения, подвигая к себе чашку с блюдцем. – Я слышала, как он ходил ночью.
Ксения ничего не сказала, но пальцы её быстро, почти незаметно коснулись серебряного крестика на шее.
В столовую вошла горничная с большим заварником свежезаваренного чая. За ней следовала младшая служанка с подносом – ломтики свежего хлеба, масло и несколько видов варенья: малиновое, клубничное и черносмородиновое, сваренное по особому рецепту Александры Александровны.
– Подождём вашего отца, – проговорила хозяйка, не притрагиваясь к чаю.
– Может быть, он уже ушёл в аптеку? – предположила Ксения тихим голосом. – Иногда он спускается очень рано…
– Нет. Я слышала, он ходил по дому.
И действительно, через несколько мгновений из коридора послышались знакомые звуки размеренных шагов Карла Густавовича, но за ними следовали ещё одни – более лёгкие, неуверенные, будто человек пробовал каждую половицу, прежде чем поставить на неё ногу.
Дверь в столовую открылась, и на пороге появился Карл Густавович. Выглядел он странно: обычно аккуратный, в выглаженном сюртуке, с идеально повязанным галстуком, сегодня он казался каким-то помятым. Под глазами залегли тёмные тени, а очки сидели чуть криво, будто он надел их в спешке, не глядя в зеркало.
– Доброе утро, – сказал он, и в голосе не было привычной уверенности. – Позвольте… позвольте представить вам Августину.
Он сделал шаг в сторону, открывая стоявшую за ним фигуру.
В столовую вошла молодая женщина лет двадцати, с короткими тёмными волосами, едва прикрывающими уши. Одета она была в простое серое платье, судя по всему, принадлежащее одной из дочерей Гильбиха – слегка широковатое в талии, но короткое в рукавах, обнажающих изящные запястья. Но не одежда привлекала внимание, а странная, неестественная грация, с которой двигалась незнакомка. Спина абсолютно прямая, голова повёрнута под точным углом в сорок пять градусов, руки расположены вдоль тела с такой симметрией, которая не характерна для живого человека.
– Августина – наша дальняя родственница из Курляндии, – продолжал Карл Густавович, не глядя ни на жену, ни на дочерей. – Она… недавно потеряла родителей и теперь будет жить с нами. Надеюсь, вы примете её как родную.
Александра Александровна медленно подняла руку к лицу и провела пальцами по лбу. Чашка в другой руке задрожала так сильно, что чай едва не выплеснулся на скатерть.
– Дальняя родственница? – переспросила она голосом, в котором смешались удивление и плохо скрываемое подозрение. – С курляндской стороны? Странно, что я никогда о ней не слышала.
– Это очень дальняя линия, – поспешил объяснить Карл Густавович, помогая Августине сесть на стул напротив близнецов. – Через семью моей двоюродной тётушки Берты, которая вышла замуж за курляндского помещика Шенка. Помнишь, я рассказывал…
– Не помню, – отрезала Александра Александровна, глядя прямо на Августину. – Совершенно не помню никаких курляндских родственников. И когда она успела приехать? Я не слышала ни стука в дверь, ни звука кареты.
Карл Густавович на мгновение замер, пальцы его нервно забарабанили по краю стола.
– Она прибыла глубокой ночью, моя дорогая. Я не хотел тебя будить. Извозчик оказался на удивление тихим, а я сам открыл дверь, едва заслышав стук.
Августина сидела неподвижно. Спина не касалась спинки стула, руки были сложены на коленях в идеальной симметрии, а глаза – странного серебристо-серого оттенка – смотрели прямо перед собой, почти не моргая.
Ксения нервно заёрзала на стуле. Рука сжала крестик на груди, и быстрым, незаметным движением она перекрестилась. В глазах мелькнул страх – не паника, а тихий, глубокий ужас перед чем-то непостижимым.
Евгения, напротив, подалась вперёд, рассматривая новоприбывшую с нескрываемым любопытством. Острый взгляд отмечал каждую деталь: идеально прямую осанку, неестественную неподвижность и странный серебристый оттенок глаз. Особенно её заинтересовало то, что Августина практически не моргала, что придавало ей вид восковой фигуры, случайно оказавшейся за семейным столом.
– Что ж, – сказала Александра Александровна, стараясь вернуть разговору светский тон, хотя пальцы её слишком крепко сжимали чашку, – добро пожаловать в наш дом, Августина. Надеюсь, вам будет у нас комфортно.
Августина повернула голову в сторону хозяйки – не плавным движением, а рывком.
– Благодарю, – произнесла она голосом мелодичным, но совершенно бесстрастным. – Мне комфортно в вашем доме.
Карл Густавович нервно кашлянул.
– Августина ещё немного… не в себе после пережитого, – пояснил он, усаживаясь во главе стола. – Потеря родителей, долгая дорога… Ей нужно время, чтобы освоиться.
Горничная быстро поставила перед Августиной тарелку с овсяной кашей, чашку с чаем и блюдце с вареньем. Августина посмотрела на еду с выражением вежливого непонимания.
– Вам следует подкрепиться, – сказал Карл Густавович, кивая на тарелку. – После такой долгой дороги.
Августина перевела взгляд на тарелку, затем на Карла Густавовича, затем снова на тарелку. На лице появилось выражение глубокой сосредоточенности.
– Подкрепиться, – повторила она. – Долгая дорога.
Рука медленно, с механической точностью потянулась к ложке. Но, вместо того чтобы взять её обычным образом, Августина сжала ложку в кулаке, как делают маленькие дети.
– Позвольте помочь, – быстро сказал Карл Густавович, протягивая руку.
Но было поздно. Августина набрала полную ложку каши, медленно подняла… и направила к уху.
Александра Александровна ахнула так громко, что чашка в её руке подпрыгнула, расплескав чай на скатерть. Ксения быстро, уже не скрываясь, перекрестилась. Евгения же наклонилась ещё ближе, не желая пропустить ни одной детали.
– Августина! – воскликнул Карл Густавович, вскакивая со стула. – Нет, не так!
Он бросился к своей «родственнице» и мягко, но решительно перехватил её руку, направляя ложку от уха ко рту.
– Вот так, видите? Пища принимается через рот.
Августина замерла, ложка застыла в нескольких сантиметрах от губ. Она моргнула – впервые за всё время – и посмотрела на Карла Густавовича с выражением лёгкого удивления.
– Через рот, – повторила она. – Принимается.
– Да, именно так, – кивнул Карл Густавович, возвращаясь на своё место.
Лицо его покрылось красными пятнами, руки заметно дрожали, когда он намазывал масло на хлеб.
– Она… некоторое время болела, – слабым голосом объяснил он, не глядя на жену. – Во время выздоровления у неё нарушилась память на некоторые базовые функции. Доктора говорили, что это временное явление. Со временем всё наладится.
– Память на базовые функции? – переспросила Александра Александровна с нотками сарказма. – На то, что пищу следует отправлять в рот, а не в ухо?
– Нервная горячка, – быстро ответил Карл Густавович, – иногда приводит к странным последствиям. Я как фармацевт могу подтвердить…
– Я уверена, что вы можете подтвердить многое, mein Lieber, – прервала его Александра Александровна с тонкой, совершенно невесёлой улыбкой. – Особенно когда дело касается родственников с курляндской стороны.
Августина тем временем продолжала держать ложку перед ртом. Глаза её медленно переводились с одного члена семьи на другого. Затем, без выражения на лице, она открыла рот – слишком широко – и положила ложку с кашей внутрь. Жевательных движений не последовало.
– Нужно жевать, Августина, – мягко подсказал Карл Густавович. – Вот так, – и он продемонстрировал, как следует двигать челюстями.
Августина начала копировать движения с той же механической точностью, с какой часовой механизм отсчитывает секунды. Слишком равномерно, слишком правильно, без единого сбоя или паузы.
Евгения не выдержала и засмеялась, тут же прикрыв рот рукой. Ксения бросила на сестру укоризненный взгляд и снова перекрестилась, на этот раз крупно, всем движением руки.
– Возможно, – ледяным тоном произнесла Александра Александровна, – нам стоит обратиться к специалисту? У меня есть знакомый невропатолог, доктор Штраух. Он мог бы осмотреть вашу… родственницу.
– Нет! – слишком поспешно ответил Карл Густавович, и этот возглас прозвучал почти отчаянно. – То есть я хотел сказать, что это совершенно излишне. Я сам наблюдаю за её состоянием. Всё идёт на поправку, уверяю вас.
Августина проглотила кашу – слишком громко, с неестественным звуком – и снова взялась за ложку. На этот раз движения были чуть более уверенными, чуть менее механическими. Она зачерпнула кашу, поднесла ложку ко рту, прожевала и проглотила. Неидеально, но значительно лучше, чем в первый раз.
– Видите? – с преувеличенным энтузиазмом воскликнул Карл Густавович. – Я же говорил, что всё быстро наладится!
Августина перевела взгляд на чашку с чаем. Движения стали плавнее, осторожнее. Рука потянулась к чашке, пальцы обхватили ручку – на этот раз правильно, хотя и слишком крепко.
Она поднесла чашку к губам и осторожно наклонила. Чай потёк в рот, и Августина, явно не ожидавшая горячей жидкости, слегка вздрогнула. Но она не выплюнула чай, не выронила чашку, а медленно проглотила, удивлённо моргнув.
– Горячо, – произнесла она своим мелодичным голосом. – Жидкость горячая.
– Да, чай обычно подают горячим, – ответил Карл Густавович с видимым облегчением. – Но можно подождать, пока он немного остынет.
Августина наклонила голову к плечу – снова с той механической резкостью, что отличала все её движения.
– Подождать, пока остынет, – повторила она. – Запомнила.
Ксения, которая всё это время сидела, почти не притрагиваясь к еде, вдруг встала. Лицо её было бледным, руки заметно дрожали.
– Прошу прощения, – произнесла она тихо. – Мне нужно… мне нужно проверить кое-что в своей комнате.
И, не дождавшись разрешения матери, быстро вышла из столовой. В дверях обернулась, бросила последний испуганный взгляд на Августину и исчезла.
В этот момент Августина сделала нечто, что поразило всех присутствующих – она улыбнулась. Губы растянулись, обнажая зубы, но глаза остались неподвижными, бесстрастными.
Александра Александровна вздрогнула и отвела взгляд. Чашка в её руке звякнула о блюдце.
Евгения же улыбнулась в ответ – с живым, неподдельным интересом. Она наклонилась ближе и спросила:
– Откуда вы приехали, Августина? Расскажите нам о Курляндии.
Августина моргнула снова – теперь она делала это чаще, почти как обычный человек – и перевела взгляд на Евгению. В глазах что-то мелькнуло.
– Курляндия, – повторила она, и в голосе впервые появился оттенок вопроса. – Я… я приехала из Курляндии.
Карл Густавович поспешил вмешаться:
– Августина жила очень уединённо, – сказал он быстро. – В имении, далеко от города. Она почти не общалась с посторонними.
– Да, – кивнула Августина, и движение головы стало почти естественным. – Жила уединённо. Далеко от города.
Рука её потянулась к хлебу, она отломила кусочек и, глядя на Евгению, аккуратно положила его в рот. Затем прожевала – на этот раз с нормальной скоростью – и проглотила. Всё это она делала, не сводя глаз с Евгении.
– Вкусно, – сказала Августина, и в голосе появилась новая нотка. – Хлеб вкусный.
– Конечно, вкусный, – невольно отозвалась Александра Александровна. – Свежий, только что из пекарни.
Августина перевела взгляд на хозяйку дома и слегка наклонила голову. Когда Александра Александровна не сказала ничего больше, Августина сама продолжила:
– Пекарня. Место, где делают хлеб. Запомнила.
И она снова улыбнулась – на этот раз чуть менее механически. С каждой минутой движения её становились более естественными.
– У вас прекрасная память, – заметила Евгения с нескрываемым восхищением, – для человека, страдающего амнезией.
Карл Густавович поперхнулся чаем и закашлялся. Лицо его покраснело ещё сильнее, на лбу выступили капли пота.
– Это… это особый случай, – пробормотал он, вытирая губы салфеткой. – Некоторые функции мозга поражены, другие, наоборот, усилены. Очень интересный феномен, с точки зрения науки.
– Действительно, – протянула Евгения, не сводя глаз с Августины. – Крайне интересный.
Августина продолжала есть, с каждым движением всё больше походя на обычного человека. Она уже правильно держала ложку, правильно подносила чашку к губам, правильно промакивала уголки рта салфеткой. Видно было, как она внимательно наблюдает за Евгенией и копирует движения с поразительной точностью.
