Измена. Ты толстуха!
Ульяна Соболева
– Потому что я что? Говорю правду? Хочу, чтобы у моих детей была нормальная мать? А не жирная корова!
Нормальная мать. Жирная корова. Как же больно…
Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона. Когда-то этот запах сводил меня с ума от желания. Теперь он ассоциировался с болью.
– Посмотри на жену Пашки из соседнего подъезда. Трое детей, а выглядит на двадцать пять. Посмотри на Светку из твоей бывшей работы – она на фото в соцсетях как модель.
Сравнения. Он сравнивал меня с другими женщинами так же естественно, как сравнивают товары в магазине. И я всегда проигрывала в этих сравнениях. Всегда была хуже, толще, некрасивее.
Телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран, и по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую он когда-то дарил мне.
– Мне нужно ответить на рабочий звонок, – сказал он и вышел из комнаты.
Рабочий звонок в субботу вечером. Конечно.
Ульяна Соболева
Измена. Ты толстуха!
ИЗМЕНА. Ты толстуха!
Ульяна Соболева
Аннотация:
– Потому что я что? Говорю правду? Хочу, чтобы у моих детей была нормальная мать? А не жирная корова!
Нормальная мать. Жирная корова. Как же больно…
Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона. Когда-то этот запах сводил меня с ума от желания. Теперь он ассоциировался с болью.
– Посмотри на жену Пашки из соседнего подъезда. Трое детей, а выглядит на двадцать пять. Посмотри на Светку из твоей бывшей работы – она на фото в соцсетях как модель.
Сравнения. Он сравнивал меня с другими женщинами так же естественно, как сравнивают товары в магазине. И я всегда проигрывала в этих сравнениях. Всегда была хуже, толще, некрасивее.
Телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран, и по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую он когда-то дарил мне.
– Мне нужно ответить на рабочий звонок, – сказал он и вышел из комнаты.
Рабочий звонок в субботу вечером. Конечно.
Глава 1
От лица Кати
Зеркало никогда не врёт. Оно безжалостно, как приговор судьи, как диагноз врача, как последние слова перед расставанием. Я стояла перед ним, и отражение смотрело на меня с той же болью, с которой я смотрела на него. 120 килограммов. Цифра, которая превратилась в мою тень, в мой крест, в мою тюрьму без решёток.
Руки дрожали, когда я натягивала чёрное платье. Чёрное – цвет моей души в последние годы. Чёрное – цвет, который, по словам мужа, хоть как-то скрывает "это безобразие". Слёзы подступали к горлу, но я сглотнула их, как сглатывала каждый день уже девять лет подряд. Вначале Данила плюс тридцать. А с тех пор, как родилась Людочка четыре года назад, и мой мир окончательно превратился в ад с красивыми обоями.
– Мамочка, ты самая класивая! – Людочка прижалась к моим ногам своими маленькими ручками, и сердце сжалось так, что захотелось упасть на колени и зарыдать.
Дети видят то, что забыли видеть взрослые. Они видят душу, а не килограммы. Они любят безусловно, пока мир не научит их любить с условиями.
– Спасибо, солнышко моё, – прошептала я, гладя её шёлковые волосы. В этих словах была вся моя оставшаяся вера в себя. Крошечная, хрупкая, как первый весенний цветок под снегом.
– Катя, ты опять в этом балахоне?
Голос Михаила пронзил тишину детской комнаты, как нож пронзает тонкую кожу. Я обернулась и увидела его в дверном проёме – подтянутого, успешного, в костюме за полтора моих оклада. Когда-то я думала, что он самый красивый мужчина на свете. Теперь я понимала – красота без души превращается в уродство.
– На корпоратив так нельзя идти, – продолжал он, и каждое слово падало на меня, как капли кислоты. – Людям неловко будет смотреть.
Людям. Не ему. Людям. Как будто он не муж мне, а сторонний наблюдатель, которому неприятно находиться рядом с тем, что я собой представляю.
За его спиной показался Данила, мой девятилетний сын. В его глазах я видела смущение, которое разрывало мне сердце на части. Ребёнок не должен стыдиться своей матери. Но когда отец каждый день внушает тебе, что мама "неправильная", что с ней "что-то не так", детская душа начинает трескаться.
– Пап, а почему мама не может похудеть, как другие мамы? – спросил Данила, и в его голосе не было злости. Только искреннее недоумение ребёнка, который пытается понять мир взрослых.
Михаил присел на корточки рядом с сыном, и его лицо приняло выражение терпеливого учителя, объясняющего сложную истину.
– Потому что у неё нет силы воли, сынок. Видишь, как мама ест? А потом жалуется, что толстая. Нужно иметь характер, чтобы держать себя в форме.
Мир вокруг меня качнулся. Стены детской комнаты поплыли, как в калейдоскопе. Кровь ударила в виски так сильно, что я услышала собственное сердцебиение. Он говорил это при детях. При наших детях. Он превращал меня в антипример, в урок о том, какой не должна быть женщина.
– Миша, не при детях… – голос мой дрожал, как голос приговорённого к казни.
– А когда тогда? – он встал и посмотрел на меня с таким выражением, словно я была назойливой мухой, которая мешает ему жить. – Ты думаешь, они слепые? Они видят, что у других детей мамы выглядят по-человечески.
По-человечески. Значит, я выгляжу не по-человечески. Значит, я что-то другое. Что-то, что не заслуживает любви, уважения, простого человеческого сочувствия.
Людочка крепче прижалась к моим ногам, словно чувствуя, что мама тонет. А я действительно тонула. В собственном доме, в собственной семье, в объятиях человека, которому поклялась любить и которого любила до сих пор – вопреки всему, вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения.
Любовь – это болезнь. Иногда она исцеляет, иногда убивает. Моя любовь к Михаилу была из второго сорта.
– Может, хватит уже? – прошептала я, и в этих словах была вся моя усталость от жизни, от себя, от борьбы за право просто существовать в собственной семье.
– Хватит чего? Говорить правду? – Михаил усмехнулся, и эта усмешка была острее любого ножа. – Катя, посмотри на себя трезво. Когда мы женились, ты весила вдвое меньше. Я понимаю, роды, дети, но прошло уже четыре года! Четыре года ты обещаешь взять себя в руки.
Четыре года. Четыре года я каждое утро просыпалась с мыслью о том, что сегодня начну новую жизнь. Четыре года я вставала на весы с надеждой на чудо. Четыре года я покупала одежду на размер меньше, веря, что скоро влезу в неё. Четыре года я жила в ожидании собственного преображения, которое вернёт мне мужа.
А он ждал того же. И с каждым днём его терпение истощалось, как истощалась моя вера в себя.
– Я стараюсь… – начала я, но он перебил меня жестом руки.
– Стараешься? Вчера я видел, как ты ешь мороженое с детьми. В десять вечера. После ужина.
Мороженое. Маленькое, детское счастье, которое я разделила с Людочкой и Даней. Момент радости, когда мы смеялись, и дети забывали о том, что мама "неправильная". Он превратил и этот светлый момент в доказательство моей неполноценности.
– Дети просили…
– Дети просили, а мама не смогла отказать себе в удовольствии. Как всегда.
Данила переступал с ноги на ногу, глядя то на меня, то на отца. В его глазах я читала вопросы, на которые у меня не было ответов. Почему папа говорит с мамой так грубо? Почему мама плачет? Почему наша семья не похожа на те, что показывают в фильмах?
Людочка вдруг заплакала – тихо, жалобно, как плачут дети, когда чувствуют, что в их мире что-то ломается.
– Вот видишь, детей расстроила, – Михаил покачал головой. – Не можешь даже нормально с ними разговаривать. Вечно нервничаешь, вечно слёзы.
– Я нервничаю, потому что ты… – начала я, но слова застряли в горле, как рыбьи кости.
– Потому что я что? Говорю правду? Хочу, чтобы у моих детей была нормальная мать? А не жирная корова!
Нормальная мать. Жирная корова. Как же больно…
Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона. Когда-то этот запах сводил меня с ума от желания. Теперь он ассоциировался с болью.
– Посмотри на жену Пашки из соседнего подъезда. Трое детей, а выглядит на двадцать пять. Посмотри на Светку из твоей бывшей работы – она на фото в соцсетях как модель.
Сравнения. Он сравнивал меня с другими женщинами так же естественно, как сравнивают товары в магазине. И я всегда проигрывала в этих сравнениях. Всегда была хуже, толще, некрасивее.
Телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран, и по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую он когда-то дарил мне.
– Мне нужно ответить на рабочий звонок, – сказал он и вышел из комнаты.
Рабочий звонок в субботу вечером. Конечно.
Я опустилась на детскую кроватку и притянула к себе обоих детей. Людочка всхлипывала, уткнувшись мне в плечо, а Данила смотрел в окно, как будто искал там ответы на свои детские вопросы.
– Мама, ты правда толстая? – спросил он тихо.
Вопрос ножом по сердцу. Как объяснить девятилетнему ребёнку, что красота не измеряется килограммами? Как рассказать о том, что люди бывают разными, и это нормально? Как научить любить и принимать, когда твой собственный отец каждый день доказывает обратное?
– Мама особенная, – сказала я, целуя его в макушку. – У каждого человека своя красота.
– А папа так не думает?
Из детских уст глагола истина. Мой сын, не понимая того, сформулировал суть нашей семейной трагедии. Папа так не думает.
– Папа просто хочет, чтобы мама была здоровой, – соврала я. Ещё одна ложь в копилку лжи, которой я пыталась защитить детей от правды о нашем браке.
Из коридора доносился голос Михаила – тихий, мягкий, совсем не тот, которым он разговаривал со мной. Я подкралась к двери и услышала обрывки разговора:
– …не могу сейчас говорить, дети рядом… конечно, скучаю… завтра обязательно увидимся…
Сердце остановилось, а потом забилось так сильно, что я испугалась. Кровь прилила к лицу, в ушах зазвенело. Я знала. Где-то глубоко внутри я всегда знала, но не хотела себе признаваться.
У него кто-то есть.
Человек, который получает его мягкие интонации, его улыбки, его внимание. Человек, которому он говорит, что скучает. Человек, который не вызывает у него отвращения.
Я вернулась к детям, стараясь скрыть дрожь в руках. Людочка уснула у меня на коленях, а Данила рассматривал книжку с картинками. Обычный семейный вечер. Снаружи всё выглядело нормально.
Но я чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Медленно, мучительно, как умирает цветок без воды. Последние остатки самоуважения, последние крохи надежды на то, что всё ещё можно исправить.
Михаил вернулся через полчаса, довольный и расслабленный.
– Катя, мы всё-таки идём на корпоратив? – спросил он так, словно между нами не было тех слов, которые прозвучали полчаса назад.
Я посмотрела на него и впервые за долгое время увидела его таким, какой он есть. Не мужем, не отцом моих детей, не человеком, которого я когда-то любила больше жизни. А просто мужчиной, который считает себя вправе уничтожать меня по кусочкам каждый день.
– Не хочу, – сказала я тихо.
– Как не хочешь? Там будут важные люди, мне нужно показаться с семьёй.
