– Я бы подумал, что, возможно, все колдуны такие отфотошопленные. – Я твердо решил довести свою мысль до конца. – Но Анна выглядела как обычная девушка. Соответственно, я полагаю, что ты не человек. А кто? Вспоминаю твою шутку про небо… Неужели ты все-таки ангел?
Тут Феликс даже слегка покраснел.
– Нет, я не ангел, – пробормотал он смущенно. А потом словно перевел тему: – Как ты думаешь, почему меня зовут Феликс Рыбкин?
– Я полагал, что тебе дали имя в честь персонажа Стругацких[9 - Феликс Рыбкин – персонаж книги «Стажеры» братьев Стругацких.].
– Нет. На самом деле из-за этого. – Он встал и неожиданно задрал футболку.
Воу-воу, полегче!
Я хотел было отвернуться – как-то неприлично смотреть на полуголых людей, даже если они сами устраивают шоу, – но кое-что очень странное приковало мой взгляд.
Справа под ребрами у Феликса была татуировка в виде золотой рыбки с пышным, как у петушка, хвостом. Очень красивая и… живая. Она деловито плыла куда-то, помахивая плавниками и пуская мирные пузыри.
Застигнутая врасплох, рыбка вздрогнула, резко остановилась и бросила укоряющий взгляд наверх, словно пытаясь пристыдить хозяина – ты совсем дурак, что ли, меня так показывать?! Клянусь: будь у нее руки, она покрутила бы пальцем у виска. В итоге рыбка оскорбленно булькнула, а потом развернулась и, проплыв вниз по подтянутому животу Рыбкина (вот гад: у него даже были кубики), скрылась под джинсами.
– Вот это и есть я, – сказал Феликс, опуская футболку.
Глава 2.2
Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку
Такого поворота я никак не ожидал.
– Что?! – Моя челюсть отвисла. – В смысле?!
– «Феликс» – «счастливый» на латыни. «Рыбкин» – рыбка. Я оборотень – золотая рыбка. Представитель одной из магических рас с отличной предрасположенностью к занятиям колдовством, – с усмешкой стал объяснять он. – Пять лет назад архангел Гавриил уговорил меня занять должность стража. Для того чтобы я мог полноценно работать в городских условиях, он подарил мне этот артефакт.
Феликс снова коснулся пальцами чокера.
– Благодаря ему я в состоянии постоянно сохранять человеческий облик – мне не приходится проводить значительную часть времени во второй ипостаси, как этого требует оборотничество. Очень удобно. Так что теперь проявляй побольше уважения к моему «ошейнику»! Без него я стану максимально странным соседом.
В гостиной воцарилось молчание. Я сидел с открытым ртом. Наконец, кое-как захлопнув его, я тупо переспросил:
– Ты реально рыба? А как у тебя обстоят дела с памятью?..
– Не рыба, а рыбка! Все с моей памятью хорошо! – возмутился Феликс. – Вообще, лучше просто зови меня «колдуном» или «стражем». Меня уже давно ничего не связывает с другими золотыми рыбками.
Говоря последнюю фразу, он неожиданно запнулся. Его глаза погрустнели, будто он вспомнил о чем-то болезненном, а губы на мгновение искривились. Эта вспышка горечи в его мимике была очень быстрой – он собрался уже через мгновение. Полагаю, кто-нибудь другой вообще не заметил бы ее. Но я, росший под надзором деспотичной матери, умел считывать малейшие признаки тревоги, разочарования или злости. Такой суперспособностью обладают все, кто в детстве зависел от эмоционально нестабильных взрослых.
Снова улыбающийся, Феликс хитро подмигнул:
– Ну, разве что я до сих пор не люблю кошек.
Мне захотелось спросить его о желаниях – ведь в сказках рыбки всегда занимались их исполнением, – но Феликс перебил меня репликой, из-за которой я так и подскочил:
– Кстати, ты тоже обладаешь магическими силами, поздравляю.
– Почему ты так решил?! – Я даже сдернул с головы капюшон толстовки, который прежде успел натянуть в поисках уюта и душевного равновесия.
– У тебя высокая резистентность к заклинаниям, и ты видишь проклятых, а на это способно менее полпроцента населения земли – те, у кого есть колдовские способности. Судя по всему, твои долго были скрыты и проявились недавно. Ты явно поздний цветочек… Сколько тебе лет?
– Двадцать три.
– Очень поздний, – цокнул языком Феликс. – Не спешил ты, Женя, в магический мир. Вот ленивец.
Я не успел придумать, как покрасивее парировать, а Рыбкин уже продолжил:
– К тому же, как я догадываюсь, одним лишь только видением все не ограничилось… – Тон Феликса переменился. – Почему ты перестал быть пианистом, Женя? Что случилось на твоем последнем концерте?
Кровь отхлынула от моего лица, а по рукам побежали мурашки.
– Я не хочу говорить об этом, – выдавил я после продолжительного молчания.
– Но это было связано с мистической дрянью, – утвердительно сказал Феликс.
– Да, – признал я. И сжал кулаки, когда меня прошибло болезненным воспоминанием. – Однако тебя это, черт возьми, не касается.
Мои слова прозвучали гораздо грубее, чем я планировал. Охрипший голос напомнил рык, и я мысленно выругался еще раз, покрепче.
Феликс отставил коробку с пишмание в сторону. Наши взгляды пересеклись. Мой – негодующий и испуганный. Его же сначала был напряженно-оценивающим, а потом стал сочувствующим.
– Женя, прости, что говорю это, но: ты теперь всегда будешь видеть проклятых. Всегда. И тебе стоит научиться обращаться с этим и изучить свою магию, стать настоящим колдуном – просто чтобы не наворотить дел. Расскажи мне, что с тобой случилось. Клянусь, у меня нет злого умысла. Просто ты – новичок. И я, как старший, помогу тебе сориентироваться в магическом мире и найти в нем свое место.
Я хмурился так сильно, что, казалось, рисковал приобрести монобровь.
– Клянусь, никаких злых умыслов, – с нажимом повторил Феликс. – И она тоже клянется, – он указал на рыбку, «выплывшую» из-под рукава на локоть. Поняв, что нужна поддержка, она приняла важный вид.
Я буркнул:
– Хорошо. Но сейчас я не готов говорить о концерте в Москве. – Я покрепче обхватил себя за плечи. – Мне нужно время обдумать все это. Так что, пожалуйста, давай пока просто опустим всю эту тему колдовства и чудовищ.
– Вообще всю? – уточнил Рыбкин. – Мне тоже тебе больше ничего не рассказывать?
– Да, не рассказывай.
Я поднялся на ноги и кругами заходил по гостиной. Я трус. Самый настоящий трус, но сейчас я действительно не готов продолжать этот разговор. Феликс задумчиво следил за тем, как я из человека превращался в тревожный метеор, носящийся по квартире.
– Без проблем, – наконец сказал он, поднялся с дивана и отправился к себе. – Но если будут вопросы, задавай.
* * *
Рыбкин действительно не возобновлял разговоры на тему магии.
Но при этом перестал скрывать род своих занятий. Уходя тем же вечером, он предупредил, что будет поздно, потому что идет разбираться с проклятым духом, поселившемся во дворце Юсуповых. На следующий день попросил меня не заходить к нему после заката, так как к нему прилетит архангел Гавриил – обсудить рабочие вопросы. Я не заходил. Но, сидя в своей комнате, невольно прислушивался и приглядывался. Тем вечером в воздухе разлился тонкий сладкий аромат ландышей и гранатов, а закатный свет был какого-то особенного ягодного оттенка. Когда солнце село, я явственно услышал щелчок закрываемого окна и хлопанье огромных крыльев, а на подоконнике у меня мелькнула на мгновение тень. Почти человеческая.
А еще Феликс якобы случайно оставлял на видных местах магические штуки: то светящиеся драгоценные кристаллы, то мерцающие зелья, от которых пахло шалфеем и розами, то непонятные механизмы, напоминающие астрономические, но при этом окруженные переливающимися аурами. Я не удержался и погуглил: это оказались ноктурлабиум и секстант[10 - Ноктурлабиум и секстант – астрономические инструменты для навигации. Ноктурлабиум позволяет определять время ночью – по положению звезд. Секстант же, в свою очередь, используется для измерения углового расстояния между двумя объектами, например между Солнцем и горизонтом, и применяется для определения широты и долготы.].
И, конечно, книги. Рыбкин явно намеренно выдвигал на книжных полках отдельные издания, а другие и вовсе держал открытыми на журнальном столике в гостиной. Я просто не мог проходить мимо, не заглядывая в них. А с учетом разрешения Рыбкина в первый день нашей совместной жизни – «можешь смело брать все это» – садился и читал.
Чертов Феликс Рыбкин умело дразнил меня – и я поддавался.
Всего несколько дней потребовалось на то, чтобы жгучее любопытство потеснило мой страх. Я становился все более жадным, напоминая себе дорвавшегося до сладостей мальчишку.
Теперь, гуляя по городу, я таскал с собой и упоенно читал «Энциклопедию Мифических Существ и Волшебных Рас» – толстую иллюстрированную книгу, которую Феликс, конечно же, забыл прямо посреди кухонного стола. Листая страницы, заполненные подробными данными о самых разных созданиях, я гадал: кого из них на самом деле можно встретить в реальном мире? Постепенно начало казаться, что правильный ответ – всех.
Я мог бы спросить Рыбкина, но…
Мне не хотелось, чтобы он понял, насколько легко и быстро я повелся на его уловки. При нем я изображал крайнюю степень незаинтересованности во всем мистическом. А он, в свою очередь, великодушно притворялся, что не замечает того, как я уже по уши увяз в страстном желании познать мир магии – и теперь только гордость мешает мне броситься к нему с криком: немедленно расскажи мне обо всем! О’кей, ты победил, на самом деле я хочу, хочу быть колдуном! Сначала мне просто было страшно, понимаешь?
Закончив с энциклопедией о существах и расах, я приступил к книге о проклятых сущностях. Она, к сожалению, была очень тонкой и содержала совсем немного информации. Однако благодаря ей я выяснил, что все проклятые очень любили людей – но исключительно в гастрономическом смысле.
Проклятых делили на четыре категории: проклятые духи (бестелесные), проклятые твари (материальные), проклятые куклы (намеренно созданные колдунами, как те сорок иереев) и проклятые Древние (суперстарые и могущественные).
Думать о проклятых было неуютно. Не из-за тех сорока священников, нет. А из-за январского концерта. Теперь я знал, с кем имел там дело. Но легче от этого пока что не становилось.
Через пару дней утром я снова увидел на кухне черный стеклянный меч, лежащий на серебряном блюде.
– Привет, Людвиг ван Бетховен! – поздоровался я.
На улице была восхитительная погода, из-за приоткрытого окна доносился смех каких-то девушек, фотографирующихся на Львином мосту: «Сделай, пожалуйста, кадры во всех форматах! И следи за тем, чтобы горизонт был ровный, ладно?» Настроение у меня было хорошее.
Феликс, готовящий себе завтрак, обернулся.
– Ты с ним дружелюбнее, чем со мной, – в шутку укорил он.
Сегодня вокруг меча были разложены черепа мелких животных и горели благовония, дым от которых стягивался к клинку и превращался в тени, клубящиеся на его лезвии.
– Это какой-то ритуал? – я не удержался от вопроса. – Людвиг – особенный?
Феликс широко улыбнулся. То ли его порадовал комплимент мечу, то ли тот факт, что я в итоге сдался и сам заговорил о магии.
– Можно и так сказать, – кивнул он. – Это меч на день рождения города.
– Ого. Ты собираешь подарить его Петербургу?
– Не совсем. С его помощью я собираюсь подарить Петербургу еще один спокойный год.
Я с недоумением посмотрел на Рыбкина, и он, наливая себе апельсиновый сок из стеклянной бутылки, объяснил:
– Все думают, что день рождения Петербурга – это двадцать седьмое мая. На самом деле – двадцать седьмое апреля. Время официального празднования сместили, так как в реальную дату не происходит ничего хорошего. – Феликс глотнул сока. – Ведь в полночь на день рождения города, как по будильнику, просыпаются Древние. Возможно, ты уже успел вычитать, что Древние – это самые сильные среди всех проклятых сущностей, те, чей возраст может насчитывать много веков и даже тысячелетий.
В глазах Феликса появились лукавые искорки, когда он вот так, без экивоков, подметил, что я тайком изучаю магические книги. Я насупился, но все же продолжил жадно слушать.
– В Петербурге их обитает почти полторы дюжины, это очень много – если не ошибаюсь, нам принадлежит мировой рекорд по их количеству. Город разделен на районы так, что каждому соответствует по одному Древнему. Исключение – наш Адмиралтейский район. Местный проклятый – его зовут Акумбра[11 - Имена большинства Древних образованы от латинских, греческих, китайских и арабских слов. Акумбра произошло от двух латинских корней: «aqua» – вода и «umbra» – тень.], он спит на дне Большой Невы, – не просыпается никогда, потому что он уже слишком старый. Плюс, тут находится Исаакиевский собор с магическими скульптурами архангелов, и они действуют на него как транквилизатор. Собственно, двадцать седьмое апреля – рабочая ночь для петербургских стражей. Каждый выходит на борьбу с Древним своего района – и убивает его. Или, точнее, временно развеивает: этих существ практически невозможно убить по-настоящему, они всегда восстанавливаются – на это у них уходит как раз год. «Мой» Древний – тот, что живет на Васильевском острове.
Рыбкин затушил благовония и задумчиво провел пальцами по мечу. Щупальца пара, клубящегося вокруг стеклянного лезвия, следовали за его прикосновением, как стая гончих.
– Его имя – Деворатор, что значит «Поглотитель», но лично я зову его Угомон.
– Почему? – опешил я.
– Знаешь это стихотворение Маршака про «старшего брата Угомона», который укладывает спать детей, не поддавшихся «младшему брату» – «спокойному сну»?[12 - Как по мне, Феликс очень болезненно воспринял довольно нейтральное стихотворение Маршака. Оно так и называется – «Угомон». Правда, теперь, после интерпретации Рыбкина, мне оно тоже кажется чрезвычайно жутким.] Этот стихотворный Угомон всегда казался мне чудовищным – и, на мой взгляд, Деворатор на него очень похож. Он огромен и очень любит есть одиноких прохожих. Для того чтобы сожрать человека, Угомону достаточно поймать его взгляд (пусть даже немаги не будут его видеть), после чего он… – Феликс замолчал, явно подбирая слова, – как бы притягивает жертву к своему рту. Знаешь, как это делают НЛО с помощью луча во всяких мокьюментари-фильмах. Ну и потом съедает… вбирает в себя. Поэтому уже вечером двадцать седьмого апреля телепаты из Ордена начинают тихонько внушать жителям Васильевского острова мысль: «Не смотри в окна. Ни за что не смотри в окна. Не выходи из дома, просто ложись спать». Другие колдуны затягивают весь район туманом с залива, который сокращает видимость, ну а я, как пробьет полночь, выхожу на бой.
Феликс взял клинок, пару раз, явно красуясь, прокрутил его в руке и затем понес в свою комнату. Заинтригованный, я пошел за ним.
– Ты сражаешься с Угомоном при помощи меча? Не магии?
– Да. Древних может одолеть только соответствующее проклятое оружие, которое каждый страж зачаровывает специально для этого веселенького тематического события и напитывает своей кровью.
Рыбкин посмотрел на меч, маслянисто блестящий в свете солнечных лучей, и убрал его в ножны, которые вытащил из шкафа. Раздался легкий стеклянный звон.
– Если честно, я не люблю двадцать седьмое апреля, – признался Феликс. – У нас вечно не хватает рук, постоянно происходят какие-то форс-мажоры. Остальные проклятые, привлеченные энергией Древних, тоже выбираются из укрытий. Нечисть считает, что в таком хаосе можно чем-нибудь поживиться, – и присоединяется к бесчинствам. Да и злодеи пытаются оттяпать кусок, пока нормальные колдуны заняты защитой города. Меня это ужасно бесит, но приходится оставлять все это на коллег: я как страж не могу отвлекаться, потому что моя главная задача – Деворатор. Кроме меня, вооруженного проклятым мечом, его никто не одолеет.
Я посмотрел на календарь. Двадцать четвертое апреля.
– А мне что надо делать в эту ночь?
Феликс вскинул бровь:
– Ничего. Занимайся своими делами. Если попробуешь сунуться в какое-нибудь опасное место – чары колдунов из Ордена Небесных Чертогов быстренько запутают тебе мозги и принудят вернуться домой, так что можешь не волноваться.
Я почувствовал странную неудовлетворенность таким ответом. Что-то внутри меня хотело заявить: «Феликс, ты же сказал, я тоже колдун. Значит, я могу помочь? Почему ты меня не уговариваешь, раз у вас не хватает рук?»
Почему-почему. Потому что я сам велел ему не говорить со мной о магии. Да и какой от меня толк?
Полный сомнений, я недовольно вздохнул.
* * *
Утром двадцать шестого апреля Феликс отправился на одно небольшое задание – нужно было разобраться с мелким проклятым духом, поселившимся в мусоропроводе старого дома. «Хочу сделать это поскорее, пока он не наелся подвальных крыс и не вымахал таким, что сможет покушаться уже на людей».
А вернулся Рыбкин залитым кровью с головы до ног.
