– Клавдий обещал открутить тебе голову за мою поруганную девичью честь? – глянула на меня она.
– Типа того. Пока что предложил просто поговорить. – Я считал себя человеком порядочным и потому старался лишний раз не лгать. – Встретиться один на один.
Недоговаривать – другое дело. Даже любимой девушке. Особенно – любимой девушке.
– И что ты думаешь делать? – поинтересовалась она. А потом заявила: – Если что – можешь не ходить, мне пофиг. Я не для того от них ушла, чтобы терпеть ермоловские забабоны дальше. Меня от них уже тошнит!
– Ну, пойду. Ну, поговорю, – пожал плечами я. – Будет наезжать – стану сопротивляться. Хоть Клавдий и наговорил мне какой-то бредятины, но он – твой брат, и я видел, как он о тебе заботится. Значит, глубоко внутри у него есть что-то хорошее… Наверное.
Я кривил душой, на самом деле. Историю про Ермоловых и кхазадов я помнил хорошо.
– Знаешь, – Эльвира переминалась с ноги на ногу, ей было явно неловко такое говорить, – Клавдий из тех людей, до которых действительно важные вещи доходят только через болезненный опыт. Например, до того, как он отправился в Паннонию с этой своей Селезневой, он был страшным снобом, за равных почитал только магов человеческого происхождения, да и то… А вернулся с гораздо более широкими взглядами! Алиска мне сказала по секрету, что ему там кто-то наподдал! Плохо такое говорить про родного брата, конечно, но уж как есть…
– Хотелось бы без этого как-то обойтись, конечно, – признался я.
Мне было страшновато: все-таки Клавдий очень, очень крутой и, в отличие от меня, реально воевал. Но я в рукаве имел не туза, а целого джокера, о чем пока мало кто знал…
– Фу, – сказала Эля. – Какие противные разговоры мы с тобой ведем. Вроде вот договорились про «стань сам себе предком», а все равно – от родни никуда не деться.
– Ага! – вздохнул я. – А я все жду, когда батя объявится. Он ведь сделает это, и скоро! Есть у меня такое наитие… Пошли лучше к Лейхенбергу, он обещал какой-то кхазадский безалкогольный пунш сегодня замутить. И меня звал!
– А я не помешаю? – запереживала Эля. – Он все время ворчит, когда меня видит!
– О нет, Эля, тебя он сильно любит, хоть этого и не показывает.
– Да-а-а? А я думала, он ругается…
– Не-е-ет, «шёнес хенсеблюмхен» – это «прекрасная маргаритка!» – заверил ее я. – А «хуемадхен» – это «хорошая девочка».
– Хи-и-и-и-и!
Мы шли и смеялись, и толкались, и кидались снежками, и были счастливы.
Глава 2. Поединок
В заброшенный док меня провел Вяземский. Это, конечно, звучит диковато, но Афанасий в зимний период взял – и пошел работать на завод. И устроил его туда я, через Фрола. Ну, как – устроил? Узнал информацию, что такой специалист там пригодился бы, и довел ее до ушей Вяземского. Он сразу офигел, конечно, а потом прикинул, посчитал деньги – и пошел на проходную договариваться о подработке.
Ну а что? Княжич даром что из великого клана, а на кармане свои средства иметь хочется и практиковать магию – тоже. С его специализацией на льде и холоде – предприятие готово было платить бешеные деньги! Ну, представьте, никакого обледенения на корпусах, незамерзающая гавань, и все такое… Вяземский оказался очень востребован, ему даже прозрачно намекали на контракты за пределами Пеллы – в отдаленной перспективе.
И вот теперь я следом за Афанасием шагал по почищенной от снега дорожке, вдоль административных корпусов, складских зданий и сухих доков в сторону самой дальней, забытой Богом и коллективом завода части промзоны. На молодом маге было легкое пальтишко, под ним – костюм-тройка с белой рубашкой. Никакого головного убора – его черные длинные волосы трепал ветер. М-да.
«Холод всегда мне был по душе! – женским голосом пропела остаточная память Руслана Королева. – Отпусти и забудь!»
Мне почему-то стало дико смешно, хотя я и не понимал причин своей веселости.
Спустя шагов двести Вяземский остановился. Развернувшись на каблуках, княжич жестом руки притормозил и меня. Мы находились у забора из ржавой сетки-рабицы, дальше громоздились только груды металла, остовы кораблей и вдалеке виднелась крыша эллинга.
– Он тебя уже там дожидается, – испытующе глянул на меня Вяземский. – Ты, Титов, конечно, парень бедовый, но это – Ермолов. Клавдий! Говорят, он семерых убил только за три года на дуэлях, и не последние маги были… Это ли не повод задуматься?
– Волнуешься за меня? – ухмыльнулся я, глядя ему в глаза.
– Вот еще! Подохнешь – я к Кантемировой снова подкатывать стану. Она ж теперь не Ермолова, почему бы и нет? – вернул мне ухмылку он.
– Скотина ты, Афанасий, – констатировал я. – Беспринципный мерзавец.
– А ты – позер и дурак, – парировал он. – И этот… Латентный парасуицидник. Продолжим выдавать очевидные вещи за оскорбления или ты пойдешь туда и порешаешь свои вопросы?
– Пойду, – сказал я. – Если через час ни я, ни он оттуда не выйдем – сообщи, например, Борису Борисовичу.
– Сообщу. Лезть за тебя под удар Тьмы я не буду, Титов. Это ты и так понимаешь. Но к Розену в лабораторию в случае чего – доставлю. – Вяземский смотрел на меня с явным сожалением. – Дурак ты, что к нам в клан не пошел. Вяземские – нормальные. Кабальные у нас живут зажиточно, Государю мы никогда не изменяли, земли – полно… Взял бы двойную фамилию, Титов-Вяземский, были бы мы с тобой кузенами и очень влиятельными людьми…
– Я польщен, правда. Даже растроган, – снова оскалился я. – Обещаю – ваше предложение рассмотрю первым, если идея лучезарного сплочения и высокодуховного родственного единства с каким угодно кланом вообще станет для меня привлекательной. Я – сам по себе, Вяземский. При всем уважении.
– Дурак, я же говорю. – Он махнул рукой и пошел прочь.
Даже странно, как порой те, кто раньше казался воплощением всего, что мы ненавидим, открываются с другой стороны. Афанасий – неплохой, просто – продукт среды, в которой воспитан. Но я-то тоже своего рода продукт! Даже – фрукт, если говорить начистоту.
– Питахайя, – сказал я вслух. – Или маракуйя.
А потом отодвинул погнутую створку ворот из металлопрофиля и прошел за ограждение. Снег тут тысячу лет никто не чистил, навалило по колено. Эдакий белый ковер – чистый, нетронутый. По воздуху, что ли, Клавдий сюда прилетел? На снегу-то следы должны были хорошо отпечататься. Хотя – с него станется. Есть же у Ермоловых эти левитирующие диски!
Я шагал по колено в снегу к доку №17, и на душе у меня было тревожно и неуютно. Уже отсюда, метров за триста, я видел этот кошмар в эфире: щупальца тьмы дергались и извивались, пронзая огромный эллинг – крытый ангар. Здоровенные такие щупальца, толщиной с мою ногу, и длиннючие – метров пятнадцать или двадцать. Это не аура, это дикая дичь просто! И я туда должен идти! Зачем мне это вообще, можно я чай пойду пить, с баранками?
– Я вижу тебя! – раздался голос как будто из преисподней, и щупальца рванулись ко мне.
Клавдий не собирался мешкать: он решил разделаться со мной сразу, даже не выходя из укрытия. Ну, так и я в таком случае мог не миндальничать: мои руки сжались в кулаки, и эллинг тоже сжался, повинуясь движениям вездесущих серебряных нитей. С жутким стоном вмялась внутрь крыша, грохоча и разрушаясь во время движения, схлопнулись стены, поднялся пузырем пол! Жуткая какофония воцарилась в заброшенной части промзоны, а я все лепил, лепил из эллинга огромный ком, сжимал его, давил, пока щупальца не исчезли совсем.
– Вот, на фиг! – сказал я и плюнул себе под ноги, когда щупальца пропали, скукожившись под грудой обломков.
Похоже, мне удалось с ним расправиться! Ну надо же – а разговоров-то сколько! Ермоловы – то, Ермоловы – это… Подумаешь! Придавил я его строительным мусором, вот и все дела. Тоже мне, сильнейший клан в Рос…
ТАДАХ! Ком из металла, бетона и дерева, в который превратился огромный эллинг, разлетелся в стороны, настоящий дождь из обломков обрушился на покрытую снегом землю, и я увидел Клавдия: страшного, в изорванном кожаном плаще, с растрепанными волосами и окровавленным лицом.
– TENEBRIS DAMNATA PALUS! – проревел он, шевеля разбитыми губами.
А потом Тьма метнулась ко мне, проникла в нос, уши, в рот, в каждую пору моего тела, я почувствовал себя так, будто окунулся в бочку с вязким мазутом, и никаких шансов освободиться я не видел. Я вообще ничего не видел! Не слышал, не обонял, не… Да я дышать не мог и шевелиться – тоже. Ощущение стопроцентной гадливости и омерзения заполонило все мое нутро, меня мутило, тошнило – и я ничего не мог с этим поделать.
– Вот так, гаденыш.
Прозвучало это через минуту, час или год, я не знал. Глаза мои смогли приоткрыться, и сквозь пелену Тьмы я увидел Клавдия, который шарил по карманам своего рваного плаща.
– Крепенький паренек, должен признать. – Он погрозил мне пальцем. – Ничего, ничего. Я преподам тебе урок. Клятая Багна впитывает ману как губка, черпает до самого дна и даже дальше… Может, ты и восстановишься, вполне может быть. Когда-нибудь. Но это не точно.
Он наконец нашарил то, что искал в кармане. Искомым оказалась банальная металлическая плоская фляжка. Открутив крышечку, Ермолов сделал хороший глоток.
– Это нехорошо – так поступать с девочкой, Михаил. Ты лишил ее всего, понимаешь? Положения в обществе, стабильного будущего, поддержки родных… Кантемировы? Нет, она не станет членом их клана, у горцев свои обычаи, которые Эля соблюдать не захочет и не сможет. Ты бросишь ее – я ведь вижу тебя насквозь. Смазливый сукин сын, ушлый и пронырливый, которому повезло выиграть в магическую лотерею. Ты поиграешься и сбежишь. Сколько у тебя таких девчонок было? Пальцев рук хватит? Ну-ну, моргай, моргай… Багна работает, и даже будь у тебя внутри винная бордосская бочка вместо резерва – скоро все будет кончено. Ты у меня станешь магическим инвалидом. А учитывая, что по факту ты – бездомный пройдоха, реабилитироваться ты будешь естественным путем. Годика два или три.
Ермолов снова отхлебнул из фляжки и аж крякнул от удовольствия. Я пытался понять, на каком свете нахожусь, что вообще со мной происходит, но осознать смог только одно: угол зрения был странным! Я, похоже, висел метрах в четырех над землей, лицом вниз, макушкой к Клавдию, смотрел на него, получается, исподлобья. И кое-что видел. Кое-что у него над головой.
– Понимаешь, какая штука, Мишенька… – Фляжка забулькала снова и вроде бы закончилась. – Эля – единственный человек, с кем мне было легко. Единственная родная душа, которая меня принимает. Принимала. И ты отнял ее у меня.
Зараза, как же мне хотелось орать на него благим матом! Какую дичь он нарезал, подумать только! Это и называлось – с больной головы на здоровую, точнее и не скажешь… Они там щенят убивают, и руки ножами режут, и очень хорошую девочку чмырят за то, что она – трансмутатор, а не темный маг, как будто это от нее зависит! А виноват – я. Ненормальные.
– А с Элей мы помиримся. Она ведь отходчивая, знаешь? И я, когда стану главой клана, приму ее обратно. Она Ермолова! – Он уселся в позе мыслителя на один из обломков, который уже стало слегка засыпать снегом, и разглядывал меня, устроив свой подбородок на кулаке.
Его локоть при этом упирался в колено, а вся фигура приобрела несколько расслабленный вид. И над головой у Ермолова я уже очень отчетливо видел кое-что весьма для меня интересное! Поплыл темный, точно – поплыл! Может, из-за фляжечки своей, может – от усталости и куража от мнимой победы…
– Ага, – сказал он. – Можешь попробовать погеройствовать, побрыкаться. Твоя бордосская бочка уже показывает дно, парниша. Ты теперь – почти цивильный. И уж точно – не маг второго порядка. О, давай скажи, что хочешь, я тебе разрешаю!
Клавдий пошевелил пальцами, и я почувствовал, как рот и нос освобождаются от… От… Я понятия не имею, что это было, я не видел его, только чувствовал бесконечную тошноту и омерзение.
– Бензовоз, – сказал я сразу, как только смог.
– Что? Какой еще бензовоз? – Он даже вскочил со своего трона из бетона, ржавой арматуры и снега.
– У меня резерв размером с бензовоз, – пояснил я и от души хлопнул ДВЕРЬЮ, которая висела у него над головой. И тут же пожалел об этом: заклинание Клятой Багны рассеялось, и я полетел вниз.
Только и успел, что извернуться и ткнуться в обломки сначала ступнями, потом – коленями, потом – ладонями, и только после этого – телом и головой.
– А-а-а-а-а-ы-ы-ыть! – Я корчился на камнях не столько от полученных травм, сколько от отходняка после слетевшей с меня Клятой Багны. – Туповатый ты, Ермолов! Ща-а-ас я тебя…
Я видел, что он в полной бессознанке лежит в пяти шагах от меня. А черная металлическая матовая дверь над его головой в полуприкрытом состоянии ходит туда-сюда, и из щели вылетают мерзкие черные хлопья. И, очертя голову, не думая и не рассуждая, я ринулся в эту дверь, потому что там и только там я мог противостоять этому чудовищу.
***
Как может выглядеть Библиотека Темного мага? Классически! Огромный готичный зал, полный мрачных фолиантов в черных кожаных переплетах, кругом – позолота, темное дерево, паутина, копоть… Свечи стоят там и сям, на полках, на столах, на подоконниках… Гигантская люстра-подсвечник под высоким потолком, на ней тоже – свечи, свечи, свечи, оплывший воск и чадящие огонечки. И это меня назвали парасуицидником? У кого в башке могут свечи стоять рядом с книгами вообще? У конченого психа, ясное дело!
На полу – мозаика со сценами охот и сражений, максимально натуралистично, с потрошением и кровищей. На стенах – гобелены с изображениями чудовищ и демонов. В общем – скучно и неинтересно.
Стоит отметить: среди всего этого мрака выделялись два шкафа гораздо более светлых тонов. Один – стеклянный, сверкающий ослепительным галогеном или ксеноном (не очень разбираюсь), как будто снизу установили лампы дикой мощности для подсветки. Там на полках в строгом порядке лежали стопки белоснежных листов бумаги на канцелярских зажимах, одинаковой толщины, исписанные идеальном каллиграфическим почерком. «АХ, АЛИСА!» – вот что значилось на стеклянной же табличке серебряными буквами, на самой верхней полке этого стеллажа.
А вот это – очень интересно!
Второй же шкаф относился к Эльвире, тут все сразу было понятно. Конечно – желтенький, теплый даже на вид, и книжки в нем стояли сплошь в ярких обложках. Любит братец сестрицу. Это, конечно, хорошо… Но не для меня в данной конкретной ситуации.
– Гра-а-а-а!!! – раздалось откуда-то с потолка.
Чисто инстинктивно я отпрыгнул к одному из стеллажей – и вовремя! Сверху на пол грянулась мускулистая фигура, человекоподобная, но вместе с тем – нечеловеческая. Здоровенный черный резиновый гомункул без лица, ушей, волос и первичных половых признаков! Ну, и одежды тоже не было, понятно. И как только орал, без рта?
Он припал на одно колено и стал вертеть гладкой башкой, пытаясь обнаружить меня. Похоже – у Клавдия стояла ментальная защита, и я сейчас имел дело с ее проекцией!
– Давай, чучело. – Я не стал скрываться. – Иди сюда!
– Бырлы-бырлы, – прогудел гомункул таким голосом, как будто ему на лицо пакет надели. И ринулся в мою сторону.
А я что? Я шевельнул эфирные нити, и сдернул с потолка лампу со свечами, и надел на всю эту дурацкую фигуру сверху, фиксируя руки у тела. Часть свечей при этом попадала на пол, другая часть – на гомункула, заливая его воском и подкапчивая.
– Ыбрлы? – удивился страж сумрачного ермоловского разума. И возмутился: – Огрологлро!!!
– Ой, да иди ты на фиг, – вздохнул я, телекинезом открыл дверь, ухватился за люстру и вышвырнул бедолагу наружу.
Ментальные конструкты на свежем воздухе чувствуют себя очень плохо, это я знал точно. А еще знал, что на выходе меня будет ждать дичайший срач.
Некоторое время я затаптывал не желающие гаснуть свечи, а потом еще раз оглядел ставший еще более мрачным от потери главного светильника Чертог Разума и задумался. В конце концов, он сам на меня напал, и я имел право на контрибуцию! И я предпочитал взять свое информацией. Ультима Ермоловых – вот что меня интересовало. Я много времени провел, собирая сведения об этом, и имел кое-какие подозрения, но нужно было удостовериться. А еще я хотел, чтобы Клавдий перестал быть таким козлиной. Хотя бы на долю процента!
Где искать информацию про Ультиму? Наверное, она должна быть очень важной и хорошо защищенной.
Я закрыл глаза и осмотрелся в эфире. Кроме двух ярких шкафов с любимыми женщинами наследника Темного клана золотом светились и другие книги – то есть принципиальные вещи в жизни у Ермолова имелись, и это уже было здорово. Но золотом Ультима темных сиять не могла. Она, наоборот, как будто поглощала собой свет, закручивалась в воронку… И воронка эта располагалась в самом дальнем и самом темном углу.
Я открыл глаза и двинул через весь зал, раздвигая стеллажи и массивные шкафы легкими движениями рук. Здесь, внутри чужого разума, в этой визуализации несуществующей Библиотеки, мне было плевать на Клятую Багну, на истощение резервов и что угодно еще. Здесь я чувствовал себя сильным. Я знал, что могу навредить Клавдию, могу свести его с ума, могу перемешать ему воспоминания так, что он маму с папой друг с другом путать станет. Но я не собирался этого делать. В конце концов, если вести себя как последняя скотина – то ты скотина и есть. А если ты скотина – то зачем тогда жить?
Меня просто съедало любопытство. Очень интересно было, вот и всё!
Так что, увидев окованный железом и перевитый толстыми цепями сундук, я шагнул к нему, сорвал замок и цепи, распахнул крышку, жадной рукой ухватил свиток с пергаментом, прочел, что там было написано, положил на место и озадаченно проговорил вслух:
– Так, блин. В каком смысле – «Черное Солнце»? Нет, оно, конечно, эпично, и ну его на фиг, и молодцы Ермоловы, что аж с 1887 года не применяли, но, блин! А «Черная Немочь?» А как тогда?.. А КТО тогда?!
Потом подумал, положил свиток с «Черным Солнцем» на место, тщательно закрыл сундук и сказал:
– Ладно, фиг с ним!
И пошел к выходу, пытаясь понять, как бы реализовать вторую часть плана: сделать Клавдия менее говнистым. И в моей памяти ничего такого подходящего не находилось. А вот в памяти Королёва, пожалуй, имелось кое-что подходящее. Глубоко вдохнув, я продекламировал громко, так, что эхо отдавалось от стен, полки с книжками тряслись, а огоньки на оставшихся свечах танцевали и чадили:
– Когда на лице твоем холод и скука,
Когда ты живешь в раздраженье и споре,
Ты даже не знаешь, какая ты мука,
И даже не знаешь, какое ты горе!
Когда ж ты добрее, чем синь в поднебесье,
А в сердце и свет, и любовь, и участье,
Ты даже не знаешь, какая ты песня,
И даже не знаешь, какое ты счастье! (стихи Э.Асадова)
Читая стихи, я дирижировал книгами, полками и шкафами. Они вальсировали, кружились по библиотеке, становились на свои места, отряхивались от пыли, освобождались от паутины. То, что Клавдий считал важным, то, что светилось золотом в этом царстве мрака – оказывалось на самых видных местах. Громоздкие и толстые тома с обидами, завистью и раздражением задвигались в самые дальние углы, черт знает куда, с глаз долой. Через дверь (внезапно!) вплыла лампа-подсвечник, и вместо оплывших и обгоревших вонючих огарков на ней горели пахнущие медом восковые яркие свечи.
Готический зал из декорации к фильмам ужасов преобразился в сказочное место, даже демонические рожи на гобеленах стали смотреть не с тупой яростью, а с некоторыми проблесками интеллекта во взглядах. И я был доволен результатами своего труда. В конце концов, пострадал только защитник-гомункул, но у Ермоловых наверняка хватит денег нанять менталиста, чтобы он подсадил сюда новую тварюшку.
Напоследок я ухватил одну из свечей и, выводя буквы языками пламени – прямо над дверью огромными черными буквами из копоти написал:
