Николай Скиба "Укротитель. Зверолов с Юга"

И в этом бетонном пенале метался Кузя — двухлетний амурец, сто восемьдесят кило. Он ещё не набрал полной массы, но уже был достаточно быстрый, чтобы убить человека раньше, чем тот успеет об этом подумать.

Когти скребли по бетону, в глазах искры.

Плохо.

В углу сидел стажёр. Пацан лет двадцати, в мокрой от мочи униформе.

Голову закрыл руками и тихо подвывал. Звук слабый, жалкий — именно то, что включает у хищника охотничий инстинкт.

Тигр на него пока не прыгнул — зверь сам был в шоке. Уши прижаты, хвост мотался из стороны в сторону рваными рывками, пасть приоткрыта.

Кузя не понимал, как тут оказался и почему всё воняет мочой и адреналином — он словил стресс. Дезориентация. Тигр ещё не принял решения. Но каждый скулёж стажёра подталкивал его к выбору, и выбор этот мне не понравился бы.

— Транквилизатор? — бросил я, не оборачиваясь.

— Марина побежала, — Наташин голос дрожал. — Минут пять.

За пять минут Кузя уже определится. Это слишком долго.

Я снял со стены пожарный багор.

Хищник оценивает размер противника, и полутораметровая железка увеличивает мой габарит вдвое.

— Шлангом не лей, — сказал Сергею. — Разозлишь.

— А чего делать-то?!

— Молчи и не двигайся.

Я уже шагнул в проход.

До тигра три метра. Стены сузили мир до бетонной кишки, пропахшей кошачьей мочой и ржавчиной.

Кузя услышал шаги и развернулся. Круглые глаза уставились на меня и на железку в моих руках. В зрачках паника и злость пополам.

Так… нужен резкий звук. Риск пятьдесят на пятьдесят: или он прижмёт уши и отшатнётся, или прыгнет на источник шума. Но стажёр ноет, и это триггер вернее любого звука — вариантов нет. Нужно перебить скулёж, сломать звуковую картинку, которая превращает человека в добычу.

Я врезал по трубе. Со всей дури, от плеча. Звон прокатился по коридору, отскочил от стен и ударил по ушам.

Громкая волна звука забила всё остальное. Стажёр заткнулся от неожиданности. Кузя дёрнулся, шарахнулся, на секунду потерял фокус — уши развернулись на звук, отвлекая от жертвы.

Хватит.

— МЕСТО! — я скомандовал прямо из живота, из двадцати лет прокуренных связок. Делал это тысячи раз, когда нужно было объяснить кошке, кто тут главный. Голос, к которому этот конкретный тигр был приучен с детства, который означает одно: альфа здесь я.

Шагнул вперёд, выставив багор горизонтально — обозначил габариты и заполнил собой проход. Зверь оценивает не силу, а массу и уверенность. Три центнера мышц уступают дорогу восьмидесяти килограммам наглости, если наглость не воняет страхом.

— Пошёл!

Ещё шаг. Древко звякнуло об пол, железо по бетону — звук власти и контроля.

Кузя зашипел, подобрал задние лапы и попятился. Раз, два, три. Уши прижаты, хвост поджат.

Инстинкт дал сбой: передо ним была не добыча. Я это знал, и зверь это знал. Иерархия восстановлена.

Загнал его обратно в вольер за сорок секунд. Задвинул шибер, проверил фиксатор и обернулся.

— Забирайте придурка.

Стажёра вытащили. Пацан не стоял на ногах, пальцы тряслись, на щеках — слёзы и сопли пополам. Завтра не придёт. Послезавтра напишет заявление. Ещё один «не выдержал нервного напряжения».

Я вышел из прохода, прислонил багор к стене и вытер ладони о штаны. Сердце колотилось где-то под рёбрами. Адреналин потом, когда никто не видит. В горле встал металлический привкус, во рту было сухо, как в пустыне.

Наташа подлетела:

— Валёк, ты нормальный вообще?! Без страховки, без транка, один?! Мне Палычу докладывать, он же...

— Доложи, — оборвал я. — И добавь, что шибер четвёртого сектора не фиксируется с прошлого четверга. Я писал заявку. Уже не раз.

Она захлопнула рот. На лице появилось понимание: виноват совсем не стажёр-дурак, а чёртова экономия на болтах.

Парнишка сидел на ящике у кормовой. Кто—то сунул ему стакан воды, он держал его двумя руками и всё равно расплёскивал. Зубы мелко стучали о край стакана.

— Я... Валентин Петрович... — голос был тонким, сорвался. — Спасибо, вы мне жизнь...

— Послушай меня внимательно, салага. Жизнь – это хорошо, конечно. Но ты шибер не проверил. Если бы этот дурак тебя задрал, его бы пристрелили. Двухлетний амурский тигр, здоровый самец, куча миллионов и восемнадцать месяцев моей работы по адаптации — пулю в башку. Из—за куска мяса, который не умеет читать инструкцию.

Пацан вжал голову в плечи. Глаза красные, на губе засохшая кровь — прикусил от страха.

— Вали отсюда. Чтоб я тебя в секторе не видел, — бросил я, развернулся и пошёл к кормовой.

За спиной слышался шорох — стажёра поднимали, тащили к выходу. Нормально. Одним идиот меньше — зверям спокойнее.

***

Квартира встретила тишиной и запахом табака, въевшимся в стены так глубоко, что никакое проветривание уже не помогало.

Однушка на третьем этаже, минут десять пешком от зоопарка. Обои в коридоре пузырились от сырости – местами даже отошли целыми полосами, показывая серый бетон под штукатуркой.

Линолеум на кухне протёрся до подложки, а кран в ванной капал — кап, кап, кап — и я давно перестал его слышать. Звук стал частью фона.

На кухонном столе — недопитая кружка с утренним кофе, пепельница с горкой окурков и справочник по ветеринарной хирургии, раскрытый на главе про абсцессы мягких тканей.

Кешина десна.

Я разогрел в микроволновке макароны по-флотски и съел, стоя у окна.

Во дворе мужик выгуливал жирную таксу с разъезжающимися на льду лапами. Он дёргал поводок, а собака упиралась и скулила. Хозяин ругался матом, пиная снег.

Я проводил их взглядом и отвернулся. Даже собаку выгулять нормально не может. Собака умнее хозяина — знает, что по льду лучше не ходить.

Закурил у форточки. Никотин расслабил плечи, и я прикинул завтрашний день: Кешина десна с утра, обход, кормёжка, потом документы по сегодняшнему цирку с Кузей — Палыч заставит писать объяснительную в трёх экземплярах, это к бабке не ходи. Один экземпляр в личное дело, второй — в отчёт по безопасности, третий — на всякий случай, чтобы было чем задницу прикрыть, если что.

Телефон лежал на тумбочке. Экран молчал. Никто не звонил уже полгода, если не считать рекламы кредитов и мошенников. Сказать мне некому и нечего.

Нормально. Всё нормально. Так и живём.

Я додавил окурок в пепельнице, лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Справочник упал на пол, раскрытый на нужной странице. В голове прокручивался порядок дренажа — разрез вдоль волокон, промывка перекисью, тампонада, антибиотик внутримышечно по двадцать кубов три раза в день...

Пружины дивана ныли под спиной, одеяло пахло стиральным порошком и одиночеством.

***

Телефон зазвонил в три ночи.

Я сел до того, как проснулся. Рука нашла трубку раньше сознания — рефлекс человека, которого вызывали на работу в любое время суток.

Сквозь шум и крики захлёбывался рваный Наташин голос:

— Валь... Хозблок горит. Весь. Пожарные... Перекинулось на хищный...

Что-то внутри меня зарычало.

Я был на улице через сорок секунд. Ботинки на босу ногу, куртка на голое тело. Бежал по ледяному тротуару, и воздух резал лёгкие, как битое стекло, а впереди над крышами небо было рыжим.

Ноги скользили по льду, пару раз чуть не упал, но бежал, как будто за мной гналась смерть. И гналась — только не за мной.

Зарево стояло над зоопарком столбом. Валил чёрный дым — горел не хозблок — кровля, пропитанная битумом и перегородки, которые не меняли с семидесятых. Чёрт возьми, да горело всё, что копилось десятилетиями экономии на ремонте! Я видел это ещё с перекрёстка, за два квартала, и по цвету дыма уже знал — это надолго.

Это всерьёз.

На территории — ад. Прожекторы пожарных машин полосовали дым, брандспойты хлестали по стенам, вода превращалась в пар и оседала инеем на всём вокруг.

Кто-то из персонала бегал вдоль ограждения с рациями и папками, кто-то сидел на бордюре и смотрел на огонь стеклянными глазами. Воздух дрожал от жара даже на расстоянии.

Хищный блок стоял в семидесяти метрах от хозблока. Огонь перекинулся по кровле. Секции один-три уже в дыму. Четвёртая — Кузя — языки пламени лизали вентиляционную шахту сверху. Красные отблески плясали на стенах.

Седьмая.

Султан!

Пожарный перехватил меня за плечо:

— Куда?! Стой! Там крыша сейчас сложится! Людей нет, мы проверили!

Я стряхнул руку.

— Там звери.

— Да хрен с ними! Жизнь дороже! Спишут!

Спишут. Это слово ударило в грудь сильнее жара. Спишут? Акт списания, подпись начальника, штамп. Султан — строка в ведомости. Кеша — строка. Дымка — строка. Двадцать лет работы, тысячи часов, шрамы на руках — и всё под грифом «списано по причине пожара»?

Из-за стены донёсся кашель, переходящий в хриплый, утробный вой.

Не тот властный рык, к которому я привык. Так орет зверь, загнанный в угол, когда понимает, что когти и клыки бесполезны.

Султан задыхался.

Четыре года. Кормёжка с рук, гноящиеся раны, раскладушка у вольера, шрамы на пальцах, заявки, которые никто не читает, и результат — зверь, которого хотели списать, а я вытащил! ВЫТАЩИЛ! Единственное, что у меня вышло от начала до конца! То, что не развалилось от моих рук!

— Тебя бы списать, щенок, — выдохнул я пожарному.

Страх стоял в животе ледяным комом и никуда не делся. Но злость — та самая, за которую не стыдно — оказалась тяжелее.

Я нырнул под ленту.

Первая секция. Дым по колено, вонь такая, что глаза слезятся.

Дымка и Серый метались, били лапами по прутьям короткими, отчаянными ударами. Я не стал возиться с дверью в коридор — там смерть углекислым газом за тридцать секунд. Рванул рычаг уличного шибера. Механизм взвизгнул, заслонка ушла вверх с грохотом.

— На воздух! Быстро!

Тени метнулись наружу, в снег, в ночь. Там холодно, но там можно дышать. Плевать, что разбегутся по территории. Ловить будем потом. Если будет кому.

Третья секция. Рыси. Замок заклинило — металл расширился от жара, механизм перекосило. Ударил ногой — петли лопнули с треском, дверь влетела внутрь. Два зверя вжались в бетон, прижав уши, хвосты поджаты. Пинком открыл транспортный проход. Выскочили серыми молниями и даже не оглянулись.

Дым густел с каждым шагом. Глаза резало, как будто в них сыпали песок, лёгкие горели от каждого вдоха. Я прижал майку к лицу — помогало на первых секундах.

Седьмая секция.

Жар ударил стеной. Кровля тут просела, балка лежала поперёк прохода, догорая рыжим огнём. Из-за двери слышался хриплый рёв и скрежет когтей по бетону. Звуки отчаяния.

Засов, мать его, раскалился.

Я схватился, и боль прожгла ладонь до кости — кожа зашипела, запахло горелым мясом. Мой собственный запах, ни с чем не спутаешь. Стиснул зубы и рванул. Не двинулся! Тоже перекосило!

Ударил локтем. Засов сдвинулся на сантиметр. Ещё раз. Ещё сантиметр.

Ладонь уже не просто жгло — она стала частью раскалённого механизма. Кожа, судя по звуку, шкварчала, привариваясь к металлу засова, создавая сцепление там, где его быть не должно. В нос ударил тошнотворно—сладкий запах. Так пахнет свинина, забытая на плите. Только это была моя рука.

Мозг, накачанный адреналином, отключил болевые рецепторы, оставив голую механику. Я упёрся ногой в стену, чувствуя, как подошва берца плавится, скользя в луже кипящего битума, капающего с потолка. Каждый вдох — глоток жидкого свинца. Каждый выдох — кровавая пена, которую я сплёвывал не глядя.

— Давай... тварь... поддайся...

Я повис на рычаге засова, превращая тело в живой противовес, и дёрнул всем телом назад. Железо поддалось, но инерция швырнула меня в сторону. Рука осталась на засове, а тело нет. В плече громко щёлкнуло, и сустав с тошнотворным хрустом вылетел из впадины. В глазах на секунду потемнело от боли, желудок скрутило спазмом.

Рука повисла плетью, став вдруг длиннее на пять сантиметров и абсолютно чужой.