Шагнул вперёд, выставив багор горизонтально — обозначил габариты и заполнил собой проход. Зверь оценивает не силу, а массу и уверенность. Три центнера мышц уступают дорогу восьмидесяти килограммам наглости, если наглость не воняет страхом.
— Пошёл!
Ещё шаг. Древко звякнуло об пол, железо по бетону — звук власти и контроля.
Кузя зашипел, подобрал задние лапы и попятился. Раз, два, три. Уши прижаты, хвост поджат.
Инстинкт дал сбой: передо ним была не добыча. Я это знал, и зверь это знал. Иерархия восстановлена.
Загнал его обратно в вольер за сорок секунд. Задвинул шибер, проверил фиксатор и обернулся.
— Забирайте придурка.
Стажёра вытащили. Пацан не стоял на ногах, пальцы тряслись, на щеках — слёзы и сопли пополам. Завтра не придёт. Послезавтра напишет заявление. Ещё один «не выдержал нервного напряжения».
Я вышел из прохода, прислонил багор к стене и вытер ладони о штаны. Сердце колотилось где-то под рёбрами. Адреналин потом, когда никто не видит. В горле встал металлический привкус, во рту было сухо, как в пустыне.
Наташа подлетела:
— Валёк, ты нормальный вообще?! Без страховки, без транка, один?! Мне Палычу докладывать, он же...
— Доложи, — оборвал я. — И добавь, что шибер четвёртого сектора не фиксируется с прошлого четверга. Я писал заявку. Уже не раз.
Она захлопнула рот. На лице появилось понимание: виноват совсем не стажёр-дурак, а чёртова экономия на болтах.
Парнишка сидел на ящике у кормовой. Кто—то сунул ему стакан воды, он держал его двумя руками и всё равно расплёскивал. Зубы мелко стучали о край стакана.
— Я... Валентин Петрович... — голос был тонким, сорвался. — Спасибо, вы мне жизнь...
— Послушай меня внимательно, салага. Жизнь – это хорошо, конечно. Но ты шибер не проверил. Если бы этот дурак тебя задрал, его бы пристрелили. Двухлетний амурский тигр, здоровый самец, куча миллионов и восемнадцать месяцев моей работы по адаптации — пулю в башку. Из—за куска мяса, который не умеет читать инструкцию.
Пацан вжал голову в плечи. Глаза красные, на губе засохшая кровь — прикусил от страха.
— Вали отсюда. Чтоб я тебя в секторе не видел, — бросил я, развернулся и пошёл к кормовой.
За спиной слышался шорох — стажёра поднимали, тащили к выходу. Нормально. Одним идиот меньше — зверям спокойнее.
***
Квартира встретила тишиной и запахом табака, въевшимся в стены так глубоко, что никакое проветривание уже не помогало.
Однушка на третьем этаже, минут десять пешком от зоопарка. Обои в коридоре пузырились от сырости – местами даже отошли целыми полосами, показывая серый бетон под штукатуркой.
Линолеум на кухне протёрся до подложки, а кран в ванной капал — кап, кап, кап — и я давно перестал его слышать. Звук стал частью фона.
На кухонном столе — недопитая кружка с утренним кофе, пепельница с горкой окурков и справочник по ветеринарной хирургии, раскрытый на главе про абсцессы мягких тканей.
Кешина десна.
Я разогрел в микроволновке макароны по-флотски и съел, стоя у окна.
Во дворе мужик выгуливал жирную таксу с разъезжающимися на льду лапами. Он дёргал поводок, а собака упиралась и скулила. Хозяин ругался матом, пиная снег.
Я проводил их взглядом и отвернулся. Даже собаку выгулять нормально не может. Собака умнее хозяина — знает, что по льду лучше не ходить.
Закурил у форточки. Никотин расслабил плечи, и я прикинул завтрашний день: Кешина десна с утра, обход, кормёжка, потом документы по сегодняшнему цирку с Кузей — Палыч заставит писать объяснительную в трёх экземплярах, это к бабке не ходи. Один экземпляр в личное дело, второй — в отчёт по безопасности, третий — на всякий случай, чтобы было чем задницу прикрыть, если что.
Телефон лежал на тумбочке. Экран молчал. Никто не звонил уже полгода, если не считать рекламы кредитов и мошенников. Сказать мне некому и нечего.
Нормально. Всё нормально. Так и живём.
Я додавил окурок в пепельнице, лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Справочник упал на пол, раскрытый на нужной странице. В голове прокручивался порядок дренажа — разрез вдоль волокон, промывка перекисью, тампонада, антибиотик внутримышечно по двадцать кубов три раза в день...
Пружины дивана ныли под спиной, одеяло пахло стиральным порошком и одиночеством.
***
Телефон зазвонил в три ночи.
Я сел до того, как проснулся. Рука нашла трубку раньше сознания — рефлекс человека, которого вызывали на работу в любое время суток.
Сквозь шум и крики захлёбывался рваный Наташин голос:
— Валь... Хозблок горит. Весь. Пожарные... Перекинулось на хищный...
Что-то внутри меня зарычало.
Я был на улице через сорок секунд. Ботинки на босу ногу, куртка на голое тело. Бежал по ледяному тротуару, и воздух резал лёгкие, как битое стекло, а впереди над крышами небо было рыжим.
Ноги скользили по льду, пару раз чуть не упал, но бежал, как будто за мной гналась смерть. И гналась — только не за мной.
Зарево стояло над зоопарком столбом. Валил чёрный дым — горел не хозблок — кровля, пропитанная битумом и перегородки, которые не меняли с семидесятых. Чёрт возьми, да горело всё, что копилось десятилетиями экономии на ремонте! Я видел это ещё с перекрёстка, за два квартала, и по цвету дыма уже знал — это надолго.
Это всерьёз.
На территории — ад. Прожекторы пожарных машин полосовали дым, брандспойты хлестали по стенам, вода превращалась в пар и оседала инеем на всём вокруг.
Кто-то из персонала бегал вдоль ограждения с рациями и папками, кто-то сидел на бордюре и смотрел на огонь стеклянными глазами. Воздух дрожал от жара даже на расстоянии.
Хищный блок стоял в семидесяти метрах от хозблока. Огонь перекинулся по кровле. Секции один-три уже в дыму. Четвёртая — Кузя — языки пламени лизали вентиляционную шахту сверху. Красные отблески плясали на стенах.
Седьмая.
Султан!
Пожарный перехватил меня за плечо:
— Куда?! Стой! Там крыша сейчас сложится! Людей нет, мы проверили!
Я стряхнул руку.
— Там звери.
— Да хрен с ними! Жизнь дороже! Спишут!
Спишут. Это слово ударило в грудь сильнее жара. Спишут? Акт списания, подпись начальника, штамп. Султан — строка в ведомости. Кеша — строка. Дымка — строка. Двадцать лет работы, тысячи часов, шрамы на руках — и всё под грифом «списано по причине пожара»?
Из-за стены донёсся кашель, переходящий в хриплый, утробный вой.
Не тот властный рык, к которому я привык. Так орет зверь, загнанный в угол, когда понимает, что когти и клыки бесполезны.
Султан задыхался.
Четыре года. Кормёжка с рук, гноящиеся раны, раскладушка у вольера, шрамы на пальцах, заявки, которые никто не читает, и результат — зверь, которого хотели списать, а я вытащил! ВЫТАЩИЛ! Единственное, что у меня вышло от начала до конца! То, что не развалилось от моих рук!
— Тебя бы списать, щенок, — выдохнул я пожарному.
Страх стоял в животе ледяным комом и никуда не делся. Но злость — та самая, за которую не стыдно — оказалась тяжелее.
Я нырнул под ленту.
Первая секция. Дым по колено, вонь такая, что глаза слезятся.
Дымка и Серый метались, били лапами по прутьям короткими, отчаянными ударами. Я не стал возиться с дверью в коридор — там смерть углекислым газом за тридцать секунд. Рванул рычаг уличного шибера. Механизм взвизгнул, заслонка ушла вверх с грохотом.
— На воздух! Быстро!
Тени метнулись наружу, в снег, в ночь. Там холодно, но там можно дышать. Плевать, что разбегутся по территории. Ловить будем потом. Если будет кому.
Третья секция. Рыси. Замок заклинило — металл расширился от жара, механизм перекосило. Ударил ногой — петли лопнули с треском, дверь влетела внутрь. Два зверя вжались в бетон, прижав уши, хвосты поджаты. Пинком открыл транспортный проход. Выскочили серыми молниями и даже не оглянулись.
Дым густел с каждым шагом. Глаза резало, как будто в них сыпали песок, лёгкие горели от каждого вдоха. Я прижал майку к лицу — помогало на первых секундах.
Седьмая секция.
Жар ударил стеной. Кровля тут просела, балка лежала поперёк прохода, догорая рыжим огнём. Из-за двери слышался хриплый рёв и скрежет когтей по бетону. Звуки отчаяния.
Засов, мать его, раскалился.
Я схватился, и боль прожгла ладонь до кости — кожа зашипела, запахло горелым мясом. Мой собственный запах, ни с чем не спутаешь. Стиснул зубы и рванул. Не двинулся! Тоже перекосило!
Ударил локтем. Засов сдвинулся на сантиметр. Ещё раз. Ещё сантиметр.
Ладонь уже не просто жгло — она стала частью раскалённого механизма. Кожа, судя по звуку, шкварчала, привариваясь к металлу засова, создавая сцепление там, где его быть не должно. В нос ударил тошнотворно—сладкий запах. Так пахнет свинина, забытая на плите. Только это была моя рука.
Мозг, накачанный адреналином, отключил болевые рецепторы, оставив голую механику. Я упёрся ногой в стену, чувствуя, как подошва берца плавится, скользя в луже кипящего битума, капающего с потолка. Каждый вдох — глоток жидкого свинца. Каждый выдох — кровавая пена, которую я сплёвывал не глядя.
— Давай... тварь... поддайся...
Я повис на рычаге засова, превращая тело в живой противовес, и дёрнул всем телом назад. Железо поддалось, но инерция швырнула меня в сторону. Рука осталась на засове, а тело нет. В плече громко щёлкнуло, и сустав с тошнотворным хрустом вылетел из впадины. В глазах на секунду потемнело от боли, желудок скрутило спазмом.
Рука повисла плетью, став вдруг длиннее на пять сантиметров и абсолютно чужой.
Плечо горело белым огнём.
Скрежет металла перекрыл даже рев пламени. Засов пошёл! Туго, рывками, сдирая с меня ржавчину пополам с кожей. Дверь седьмой секции, потерявшая упор, медленно, со стоном отвалилась наружу, ударяясь о бетон с металлическим лязгом.
В проём ударил морозный воздух. Кислород хлестнул по огню, и пламя за спиной взревело с новой силой, но я уже видел спасительную черноту двора. Снег! Жизнь!
— Султан! — из пережжённого горла вырвался лишь сиплый клёкот, но зверь услышал. Он всегда меня слышал.
Тигр не выходил. Я видел его силуэт в глубине вольера сквозь завесу чёрного дыма.
Хищник вжался в дальний угол, превратившись в испуганного котёнка. Он скалил зубы на падающие с потолка балки, бил хвостом по полу, но двигаться отказывался.
Зверь потерял ориентацию. Для него открытая дверь была просто ещё одной стеной дыма, ещё одной угрозой в мире, который внезапно стал враждебным.
Балка над головой протяжно заскрипела, начиная крениться. Бетонные перекрытия стонали. У нас оставались сраные секунды.
Я мог бы уйти. Прямо сейчас. Вывалиться в снег, вдохнуть мороз, жить дальше. Списать зверя, как все остальные, написать рапорт, получить компенсацию за травмы. Нормально это. Разумно, да?
Хех.
Моё тело сработало быстрее расчёта. Я набрал в грудь раскалённый воздух, игнорируя дикую боль в выбитом плече, и жёстко ударил здоровой ладонью по полу. Звук, который значит для зверя больше жизни.
— АП! ПОШЁЛ!
Команда из его прошлой жизни.
До того, как мы забрали этого полосатого зверя в зоопарк на дожитие, он много лет глотал дым и прыгал в горящие кольца. Его там ломали и дрессировали так, что рефлекс въелся в кровь глубже инстинкта самосохранения. Для него властный рык укротителя — единственный понятный якорь в любом хаосе.
Тумблер щёлкнул, и Султан вздрогнул.
Знакомый сигнал пробил пелену паники. Тигр сгруппировался и рванул вперёд оранжево-чёрным ядром, сметающим всё на своём пути.
Он не разбирал дороги и даже не видел меня. Только узкий коридор спасения и холодный воздух, который можно вдохнуть полной грудью. Вот что для него важно.
Массивная туша пронеслась мимо, ударив меня боком с силой грузовика. Меня швырнуло о косяк, выбивая остатки воздуха из лёгких.
Я сполз по стене, хватая ртом гарь. Глаза слезились, но я успел заметить, как длинный полосатый хвост метнулся в проёме и исчез в снежной круговерти. Даже в дыму я услышал, как он приземлился в сугроб.
Вышел. Живой.
Теперь я.
Попытался встать, но не смог. Плечо пульсировало белым шумом боли, рука висела как чужая.
Хрен тебе, не сдохну. Мысль была злой и чёткой, последняя искра упрямства в догорающем сознании.
