Он в край обезумел и в безумии своём вырос в своей силе вдвое. Отбиться от него было бы невозможным без использования оружия… Когда он под крики Реи завалил меня на пол и укусил в сонную артерию, под мою руку попался только открытый чемодан… Я наугад нащупал один шприц и, оттолкнув от себя бывшего напарника, выиграл десять сантиметров между нашими грудными клетками, благодаря чему получил в своё распоряжение всего пять секунд перед повторным рывком… Этого расстояния и этого времени хватило, чтобы успеть прицелиться. Я точно вогнал иглу в его тело, только не был уверен в том, попал ли в сердце, пока не оттолкнул ошарашенную болью фигуру здоровяка назад… Он завалился на спину и замер с широко распахнутыми глазами мертвеца. Приблизившись к нему на локтях, я наконец смог увидеть, что попал ровно в сердце. В этот же момент до моего слуха долетели рычащие всхлипывания в противоположной части комнаты… В высокие арочные окна всё ещё проникает лунный свет, и только он рассеивает темень кабинета, так что ещё два шприца я вытаскиваю из чемодана практически вслепую.
…Я приблизился к ней медленно. Она сидит на коленях, вжимаясь правым плечом в деревянные панели стены… Горестно заливается слезами и ненормально рычит – очевидно, пребывает на последнем сантиметре сознания, в последних секундах от потери себя в жажде впиться в моё горло…
Опустившись на пол, я обнимаю её сзади, и она сразу же начинает реветь ещё громче, так надрывно и несчастно, что в её всхлипываниях утопает даже её собственное рычание. Впервые едва ли не за всю свою жизнь я ощущаю жжение от неожиданно подступивших к моим глазам слёз.
– Багтасар!.. Багтасар!.. Я ослепла?.. Глаза застилает… Ничего не вижу…
– Прости меня, девочка моя… Прости…
– Багтасар, не оставляй меня! Пожалуйста! Не оставляй меня!..
– Я тебя не оставлю… Что бы ты ни сделала, я всегда буду защищать тебя, дочь моя.
– Багтаса… – она не успела ещё раз проплакать моё имя до конца. Я с такой силой врезал в область её сердца шприц с автоматически выпускающейся иглой, что на секунду даже испугался, не проломил ли кости её хрупкой грудной клетки…
…Не проломил… Попал точно в цель.
Сначала вытянувшись в напряжении, в итоге Рея обмякла всем телом и замерла, словно обратившись в тряпичную куклу. Не знаю, сколько я просидел с телом этой смелой девочки в своих объятьях. Быть может, минут десять, а быть может, и целый час… Из пелены глухого забытья меня вырвал странный звук – как будто где-то совсем рядом зарычал маленький котёнок.
Сколько же прошло? Десять минут или всё-таки час? Проктор так и не очнулся, в запястье Реи пульс отсутствует, а значит… Эта вакцина – очередной, фатальный, непростительный бред. И всё же… Я не мог позволить своей дочери превратиться в алчущего крови зверёныша, не мог оставить её такой, не мог не попробовать и с ней – а вдруг именно с ней и сработает?
С родительской заботой положив резко охладевшее тело Реи на голый пол, я подошёл к рычащему дивану и хотел уже взять свою девочку на руки, но в момент, в который мои руки склонились над ней, я получил укус в правую ладонь. Зашипев, я со злостью, нехарактерной для родителя, схватил ребёнка за волосы, отбросил назад и, вцепившись в её хрупкую шею – не знаю, как не сломал в этот момент! – вколол в область сердца собственного ребёнка вакцину, в которой уже различал пустышку…
…Не сознавая себя, я дошёл до стола Роула, поднял и поставил на место тяжёлый стул, сел на него… Из поднятого с пола чемодана я выбрал тот самый шприц, который был больше прочих – так, чтобы наверняка, чтобы без лишних мучений…
Не снимая рубашки, я поднёс шприц к грудной клетке и, замахнувшись, ударил им туда, где, кажется, уже не стучало моё разорванное в клочья сердце.
Боль мгновенно ошеломила меня, пронзив собой каждый сантиметр моего тела…
Последнее воспоминание: я врезался лбом в стол с таким треском, что успел подумать, будто пробил своим тяжёлым черепом раритетное красное дерево, и задрожавшие перед моими глазами настольные часы навсегда замерли на отметке полночи.
***
…Я тонул на чёрном дне океана без поверхности, за границей которой возможно было бы сделать спасительный глоток воздуха…
Резко распахнув глаза, я услышал, как из моего горла вырвался надсадный, звероподобный хрип, и даже не понял, что он может принадлежать мне…
– Очнулся, – неожиданно раздался уверенный женский голос совсем рядом. – Быстрее всех.
Молниеносно повернувшись вправо, из-за чего едва не рухнул со стула, я увидел Йорун стоящей у угла стола. Она смотрела на меня пристальным взглядом ведьмы, я же вдруг увидел больше, чем всего лишь знакомое лицо: мимические морщинки, поры кожи, раннюю седину от кончиков волос до корней…
Мой взгляд в панике мечется в противоположную сторону кабинета, сначала хватается за тело Реи и только после перебрасывается на диван, где должна лежать моя дочь, но… На диване лежит тело не моего ребёнка – тело незнакомого мне подростка… Куда девалась моя дочь?!
За окном ранний, серый рассвет, при таком освещении я не должен видеть так хорошо… Так хорошо видеть труп той, кто мне дорог, той, которую я не спас, той, кого я собственными руками добил, и ещё вот этот незнакомый труп с дурацким тёмно-зелёным париком на неподвижной голове…
Сердце будто выпрыгивает из вздымающейся груди, острота зрения жжёт глаза, я до боли зажмуриваюсь и обеими руками хватаюсь за голову… Она настолько горячая и гладкая, что я моментально отдёргиваю от неё руки, в которых неожиданно распознаю пугающую, нечеловеческую силу… Широко распахнув глаза, я вижу клочки собственных волос валяющимися на столе передо мной…
Резким рывком вскочив на ноги, я оборачиваюсь, помня о настенном зеркале, и встречаюсь взглядом с тем, что (или кого) никак не могу воспринять за собственное отражение: голова полностью облысела, борода же, оставшаяся такой же густой, как и брови потемнела до глубокого цвета чернильной ночи, глаза приобрели странный красновато-серебристый оттенок, рост точно на пару дюймов выше привычного, а моя и без того внушительная мускулатура вовсе увеличилась почти вдвое – рубашка разорвалась, будто я вырос прямо в ней…
За спиной послышался голос Йорун – как же теперь он звучит! словно миллионом оттенков нот одновременно:
– Багтасар Райхенвальд – Король тех, кто выживет, несмотря ни на что.
Не понимая, что? услышал, я резко оборачиваюсь и сразу же встречаюсь с невозмутимым взглядом серой дамы:
– О чём ты бредишь на сей раз, женщина? До сих пор ты вещала о том, что мифическим Королём предписано стать Роулу.
– Я никогда не говорила о Гидеоне Роуле, как о Короле. Я говорила лишь о Короле.
– Тебя снова не понять… – в своей ошарашенности я пытаюсь заставить себя выровнять дыхание, но пока выходит не очень…
– Роул был тенью, закрывающей тебя.
– Да что же это всё значит?! – я с такой лёгкостью вхожу в раздражение, что в этом моменте снова не узнаю самого себя. Что с моим голосом?! Почему он звучит, словно металлический колокол, разразившийся громоподобным боем?!
Тем временем Йорун продолжает оставаться невозмутимой:
– Гидеон Роул исполнил своё предназначение. Поэтому теперь он мёртв. Его путь в истории завершён. И тени, скрывающей Короля от опасности зорких глаз, больше нет. Король вошёл в свою силу и, потеряв свою смертную хрупкость, боле не нуждается в тенях.
– Что ты несёшь?! С чего взяла, что я – мерещащийся тебе всю твою осознанную жизнь бред, который ты обозначила этим ничего не значащим словом “Король”?!
– Вес этому слову предашь ты…
Я настолько прекратил контролировать свои эмоции, что не дал ей возможности договорить:
– С чего взяла, что твоим Королём быть мне?! Многие были рядом с Роулом и в его тени: Гектор, Проктор…
– Я до последнего не знала, кто из вас двух – ты или Проктор – явит себя Королём. Моё неведение связано с тем, что Королём всё же мог стать и Проктор, и тогда… Всё было бы иначе. Но он не стал тем, кем быть тебе. Теперь в этой роли есть лишь ты и только ты. Другого нет и… Не будет.
Взгляд сумасшедшей метнулся на стол, и мой взгляд последовал за ним. Я понял, что её внимание привлёк опустошённый шприц, оставшийся на столе.
– Не одна… – зашептала ведунья. – Три иглы, – она снова вцепилась в меня своим острым взглядом. – Впредь об этом будем знать только ты и я. И никто больше.
Мне так и не удалось взять под контроль своё дыхание – грудная клетка лишь рьянее заходится в порывах насытиться кислородом:
– Во мне сила… Она… Не… Человеческая…
– Всё верно. Ты больше не человек. Отныне и до скончания своих веков ты Металл.
– Что это значит?
– Скоро сам начнёшь понимать.
– Что с остальными?
– То же, что и с тобой: кто-то выживет. А кто-то – нет. Сейчас тебе не стоит думать об этом. У тебя слишком много дел.
– О чём ты на сей раз?
– Необходимо очистить Дворец от скверны, ведь после этой ночи в его стенах всё ещё есть те, кто не заражён и нуждается в защите Короля: твоя жена, я и немногие другие. Но…
– Но?
– Ты должен знать: очиститься от жажды крови до конца не получится даже тебе, – она вдруг стала приближаться ко мне. – Дай мне свою руку.
Сжав зубы, я всё же протянул ей руку, и она вложила в мою ладонь серебряный нож для вскрытия писем.
– Сожми ладонь, – она не приказывала, лишь советовала.
Смотря в глаза той, которую я изо всех своих душевных сил убеждал себя считать безумной, но в которой безумия более не различал, я уверенно сжал ладонь. Она предсказуемо потянула на себя нож, лезвием рассекая мою кожу до крови, но ладонь я не разжал и, более того, боли как таковой не ощутил…
С ножом в её руках стало происходить что-то странное. Сначала я подумал, что эта женщина ввела меня в транс или гипноз, или же подобное состояние, но скоро понял, что происходящее вовсе не мерещится мне…
Она вложила полностью видоизменившийся нож в мою руку и вдруг спросила:
– Из какого металла был выплавлен этот нож?
– Из серебра.
– Ты знал это, потому что сам не единожды пользовался этим орудием, когда был человеком. Скажи, какой металл находится в твоей руке сейчас?
Не знаю, по какой причине, но я выдал ответ без сомнения:
– Это хром.
– Значит, именно этот металл будет твоей проявленной сутью, что ж… Впредь ты будешь Хромом для всех знающих и всех неведающих.
– Что ты несёшь…
– Тебе нужно очистить Дворец от Вампов, прежде чем они догрызут остатки уцелевших людей.
– Ты говоришь, что я один должен разобраться с целой толпой…
Она не дала мне договорить:
– Сожми нож в своей руке.
Я с уверенностью сжал нож, и он вдруг согнулся в своём лезвии.
– Тебе теперь ничего не бояться – всем бояться тебя.
Мой взгляд впервые падает на лежащее подле стола тело Проктора, и я замираю от увиденного. Я даже не успеваю проанализировать причину, по которой мне может быть слышен его пульс так, словно он стучит в моих ушах…
– Что с ним? Почему его кожа посинела? И что с его прикусом…
Проктор, как и я, раздулся вдвое, но не облысел – вместо этого весь посинел, изо рта вдруг вылезли крупные нижние клыки…
– Не знаю, почему у него таким образом отреагировал организм, особенно нижняя челюсть… – пожала плечами Йорун, и я уже хотел с чёрным сарказмом отметить её незнание хотя бы в какой-то области её собственного бреда, незаметно перетёкшего в мой, но она вдруг добавила: – Должно быть, его верхние клыки всё равно заострились так же, как у тебя, и как будет у остальных.
Я поспешно возвращаю свой взгляд назад к зеркалу и резко оскаливаюсь. Верхние клыки отчётливо заострились и заметно вытянулись!
– Что это значит?! Я заражён Вампрагмой, несмотря на то, что вколол себе вакцину?..
– Вампы теряют контроль в своей жажде. Ты тот, воля и контроль которого будут непоколебимы, как твердь. В твоей крови была Вампрагма, когда ты вколол в своё сердце металлическую вакцину, после чего ты умер, чтобы возродиться в новой форме жизни. Отныне ты не человек, и тебе очень скоро и болезненно придётся познакомиться с обеими своими ипостасями – твоим благословением и твоим проклятием: ты Металл и ты Вампиреск.
В противоположном конце кабинета внезапно раздаётся протяжный стон. Оторвав взгляд от отражения, которое мой мозг всё ещё не воспринимает за свою собственность, я врезаюсь взглядом в отражение той, что назвал своей дочерью за секунду до того, как приговорил к нетленной жизни через неизбежную смерть: Рея произвела повторный, тягостный вздох!..
15.03.2095
Пятнадцатое марта две тысячи девяносто пятого года. Я стою с окровавленными руками напротив обездвиженного тела жены, у которой роды принял имеющий полевую медицинскую подготовку Проктор, потому что ни одного дееспособного врача во Дворце не осталось в живых, если не считать бессознательного пластического хирурга. Этот час должен был настать, но я всё равно оказался не готов к очередной потере.
После того, что я пережил в сентябре и кем стал всего за одну зиму, мне начало казаться, будто я нуждаюсь в поддержке этой женщины. Однако Олавия всегда была слабенькой, а эта сложная беременность истончила её тело до состояния ломкой хрупкости… Но она не сдавалась. Я приходил к ней каждый день и проводил у её постели ночи напролёт – став Металлом, я разучился спать, – днём слушал её улыбчивые разговоры – как она старалась бодриться и даже выглядеть счастливой ради меня! – а ночами слушал её тихое сердцебиение и сердцебиение ребёнка, растущего в её теле. За месяцы этой мучительной беременности её руки стали такими тонкими, что в солнечные дни я почти мог рассмотреть их на просвет… Она была слишком доброй. То есть, совсем не подходящей мне… Быть может, поэтому я и любил её ещё сильнее в эти последние недели её жизни.
Я говорил Йорун, что смогу спасти свою жену. В ответ Йорун только молчала. Это молчание раздражало меня, но Йорун совсем не боится меня – видимо, знает, каким образом и когда умрёт, и потому не опасается за свою жизнь в моём присутствии, чего теперь не могут себе позволить другие. Из бесстрашных остались только трое: Йорун, Рея и Проктор. То, что теперь происходит с Сольвейг, невозможно назвать бесстрашием – это чистое безумие…
Я не присутствовал на родах, частично ожидая их исход в коридоре, но знаю, что они были крайне сложными: начались в полдень и закончились в первые минуты после полуночи. У нас родилась дочь, хотя Олавия на протяжении всей беременности была убеждена в том, что разродится сыном. Она успела только подержать новорождённую на руках и один раз поцеловать её в лоб. Я сделал прямую инъекцию металлической вакцины в её сердце в секунду его последнего удара, я уверен в этом… Но далеко не все, кому я прежде вколол вакцины во имя их спасения, смогли выжить. Заражённый Вампрагмой Захария не пережил попытку обращения в Металл…
Рассвет наступает медленно, словно затягивается нарочно, чтобы помучить меня сильнее. Я неподвижно стою напротив охладевшего тела Олавии уже седьмой час и слушаю тишину – сердце не выдаёт ни единого боя… Я пытаюсь убедить себя в том, что это вовсе не случай Захарии, что это может быть случай Проктора, который пролежал без прихода в сознание целых двое суток, прежде чем наконец открыл глаза… Но у меня не получается убедить себя. Я знаю: эта всегда казавшаяся мне призрачной женщина всё же растворилась в бурном течении моей жизни, чтобы больше никогда не вернуться к моим не знающим покоя берегам…
Позади меня открывается дверь, в палату входит Йорун. Я не вижу её, но я знаю, что это она, как и знаю, что в руках она несёт моего новорождённого ребёнка. Став Металлом, я стал знать слишком многое – зачем?
– Олавия не обратится в Металл, верно?
– Я не вижу вариантов будущего, в которых присутствует Олавия. Но у тебя всё ещё есть этот младенец, – Йорун передаёт в мои руки ребёнка.
Прислушавшись к младенческому сердцебиению, я всё сразу же понимаю… Слишком слабое сердце.
– Девочка умирает, – Йорун режет меня без ножа. – С таким пульсом твоя дочь не проживёт и недели. Ты можешь отпустить её вместе с её матерью или же оставить с собой.
– Олавия думала, что будет сын. Но на случай, если родится дочь, она также выбрала имя.
– Бе-е-ела-а-я, как ро-о-оза… – знакомой песенкой, певаемой Олавией своему растущему животу, пропела Йорун, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее.
