Дежурная медсестра, имени которой я не знал, уже бежала навстречу с кислородным баллоном.
Петровича опять выгнуло.
— Время! — сказал я, прерывая суету. — Работаем! Диазепам, десять миллиграммов, внутривенно, медленно, под монитором! Сатурация, давление!
Каталку с лязгом и грохотом покатили в реанимационный зал. Судороги не отпускали больного. Его тело так сильно колотилось о жесткий матрас каталки, что санитары еле удерживали, глаза закатились, и были видны только голубоватые белки в алых пятнах от лопнувших капилляров. Не отрывая взгляда от мужика, я быстро нашел вену на руке — тонкую, нитевидную, почти невидимую.
— Придержите! — велел я.
Старший санитар кивнул и навалился на руку всем телом.
Игла вошла с первого раза. Шприц двигался медленно и плавно, дозируя препарат.
— Сатурация падает! Восемьдесят пять! — крикнула дежурная медсестра, приклеивая датчик к пальцу.
— Подайте кислород, маска! Интубационный набор наготове! — скомандовал я.
Пошли секунды, которые показались мне часами.
Лекарство действовало. Но медленно. Слишком медленно.
И тут я заметил, что дикие конвульсии стали реже, затем сменились мелкими нечастыми подергиваниями, тремором, и наконец тело Петровича, облитое холодным потом, обмякло, безвольно раскинувшись на каталке.
Я кинул санитару — отпускай.
Он облегченно выдохнул, разминая затекшие кисти.
Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Прервал ее только прерывистый, хриплый вдох пациента.
Но я не расслаблялся. Мои пальцы легли на его шею, ища пульс. Нащупал — пульс был неровный, частый, но уже ощущался отчетливей.
— Давление?
— Поднимается, сто на шестьдесят, — отозвалась дежурная медсестра, и в ее голосе впервые пробилось облегчение.
— Сатурация?
— Девяносто два… девяносто четыре… девяносто шесть…
— Готовьте вальпроат, — сказал я дежурной медсестре. — Если снова пойдет — интубируем.
В райбольнице мы были понемногу всем. Невролога в Морках не имелось уже лет пять, и эпистатус — затяжной, не прекращающийся приступ судорог, опасный для жизни, — автоматически становился моей головной болью.
Я отступил на шаг, позволив себе глубоко выдохнуть. Только теперь ощутил, что ладони влажные, а спина напряжена до боли. Я зыркнул на монитор: ровная, хоть и учащенная, зеленая кривая сердечного ритма прочертила экран.
Система обновила данные:
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 37,6 °C, ЧСС 94, АД 135/88, ЧДД 19.
Обнаружены аномалии:
— Постиктальное состояние.
— Риск рецидива судорог (умеренный, 34% в ближайшие 6 часов).
— Гипоксия церебральная (разрешающаяся).
Жизнь к Петровичу потихоньку возвращалась. И слава богу.
— Ох, — облегченно вздохнула дежурная медсестра.
И тут в полной тишине, где безмолвие нарушал только тоненький писк датчиков, как гром среди ясного неба прозвучал бодрый голос Пивасика у меня из-за пазухи:
— Как быстро, мля, опали листья!
Нужно было видеть глаза медсестры! Шедевральное зрелище!
Через двадцать минут, когда Петровича перевели в палату и подключили к капельнице с противосудорожным, я вышел в коридор.
Там толпились люди. Как я понял, родственники этого мужика из деревни.
— Как он, доктор? — нервно воскликнула женщина средних лет в платке — явно или жена, или какая-то родственница.
— Жить будет, — кивнул я. — Острый приступ купирован. Теперь нужно обследование и правильное лечение. Длительное. Так что готовьтесь. Хорошо, что все-таки привезли. Еще чуть — и было бы поздно. И скажите спасибо нашим санитарам за хорошую работу.
Санитары: и старый, и молодой — при моих словах покраснели и смутились. Но я видел, что им было приятно. Работу младшего медперсонала отмечают редко.
— А что с ним вообще было, доктор? — спросила одна из женщин. — Его же трясло так жутко… Он что, мог умереть?
— У него был эпилептический статус, — сказал я. — Это когда приступ не заканчивается сам, потому что мозг как будто застревает в аварийном режиме и не может из него выйти.
— Что за режим такой? — переспросила она.
— Представьте, что в голове одновременно нажали на газ и тормоз, — пояснил я. — Нервные клетки начинают стрелять хаотично, без остановки. Из-за этого тело дергается, дыхание сбивается, а мозгу не хватает кислорода, и, если это тянется долго, он просто начинает задыхаться.
— Божечки!
— Сердце тоже страдает. Давление скачет, пульс срывается. Плюс человек может захлебнуться собственной слюной или кровью.
Я кивнул в сторону палаты.
— Поэтому такие приступы — это вам не «просто трясет», а самая настоящая угроза жизни.
Женщина вцепилась в рукав стоящего рядом мужика и испуганно спросила:
— А теперь-то что нам делать?
— Теперь главное не допускать повторов, — ответил я. — Противосудорожные препараты постоянно, обследование, контроль. Если снова «перетерпеть», как раньше, в следующий раз можем не успеть.
— Поняла… Раньше вроде нормально все было с Петровичем, потрясет да проходит. А тут, получается, чуть дуба не дал.
— Это не шутки, — сказал я. — Просто раньше везло.
— Доктор, а если у него опять дома начнется — что им делать-то? — спросил рыжий санитар.
Я посмотрел на толпу родственников и заговорил уже для всех сразу.
— Главное, не держать и не пихать ничего в рот. Он язык не проглотит, это миф. А вот сломать ему зубы или задушить можно запросто.
— А как тогда помочь-то? — спросил кто-то сзади.
— Уложить на бок, голову повернуть, чтобы слюна и пена вытекали. Убрать рядом все твердое, обо что можно удариться. И засечь время. Если прошло пять минут, и не отпускает — сразу скорую. Не ждать, не надеяться на «авось пройдет».
— А если вдруг опять дышать перестанет? — тихо спросила женщина в платке.
— Тогда это уже реанимация, — спокойно ответил я. — И счет идет на минуты. Но до такого лучше не доводить.
В коридоре стало тихо.
— Понятно всем? — спросил я.
Люди закивали.
Я коротко попрощался и пошел мыть руки. Пивасик тихо, как паинька, сидел за пазухой и не вякал. Явно понял, что нашкодил уже достаточно.
И только после всего этого я вдруг осознал, что совершенно забыл спросить у Александры Ивановны о Фроловой. А впрочем, может, это и к лучшему. Если бы я сейчас упомянул о ней, то еще неизвестно, что бы Александра Ивановна устроила. А так я отдам ей деньги в сумме премиальных. Не думаю, что там прямо очень много.
С этими мыслями я вошел в ординаторскую, решив забрать свои вещи. Да их тут и немного было, но я еще пару дней назад принес свою чашку, халат и сменную обувь. Вроде мелочи, а оставлять неохота.
Я не обольщался. Александра Ивановна сказала, что нужно отработать две недели. Но это все было перед лицом вероятных сложностей с эпилептиком. А сейчас, когда проблема исчезла, она вполне может переменить свое скоропалительное решение. И мне потом очень бы не хотелось бегать по больнице и впопыхах собираться. А если нужно будет отработать две недели полностью, из которых четыре дня в Чукше, я уж как-нибудь без чашки и тапочек перебьюсь.
Стоило мне войти туда, как на меня дружно набросились Лариса Степановна и Зинаида.
— Так это правда? Сергей Николаевич, вы с ума сошли? Вы что, увольняетесь?! Уже вся больница гудит. В город решили вернуться? Да в этой вашей городской больнице вас никто и не заметит! — Лариса Степановна, медсестра, которая помогала мне на приеме, сейчас стояла, уперев кулаки в бедра. Ее обычная твердость сменилась отчаянной злостью. — И Анатолий в шоке будет! И Геннадию я сегодня же скажу!
Я, не глядя на нее, механически складывал в пакет вещи.
Люди не знали, из-за чего весь сыр-бор. А я не собирался объяснять. Поэтому ответил обтекаемо:
— Лариса Степановна, я все взвесил. Там, в Казани, перспективы, современное оборудование, наконец, нормальная зарплата. Здесь я не прижился. Деревня не для меня. Вот давайте так и будем считать!
Не буду же я ей говорить про косяк с Пивасиком и про то, что главная взъелась на меня с первого дня.
— Какие там перспективы? — ворвалась в разговор возмущенная Зинаида. Она только что закончила сдавать смену и примчалась сюда прямо за мной, сняв халат на бегу. — Сергей Николаевич, вы сами только что видели, что без вас здесь никак! Мы бы этого Петровича сами ни в жизнь не осилили! Ачиков — это же сплошная профанация! Дубинушка стоеросовая! А людям нормальный врач нужен. Подумайте хорошенько! Вас тут уже знают. Вас тут ждут. Баба Маша вон из пятого отделения спрашивает каждый день: «А мой доктор, Сергей Николаевич, когда дежурить будет?» Она после ваших слов реально за здоровьем следить начала! Даже в Йошкар-Олу не поехала. Тут лечится. Чтоб под вашим личным наблюдением быть.
Я вздохнул и поднялся, взяв пакет.
Опять вступила Лариса Степановна. Голос у нее дрогнул. Видя, что я замедлился, она подхватила, говоря быстро и горячо:
— А Борька? Вы же Борьку спасли! Да вас после этого вся Чукша на руках носить готова! Сергей Николаевич! Здесь вы — личность. Человек. Человечище! А там… там вы будете очередной «сотрудник отделения номер такой-то».
И вот что им сказать? Правду? Но это все звучало бы смешно.
Зинаида подошла и положила свою шершавую руку на мое плечо. Жест был простой и невероятно искренний.
— Останьтесь, Сережа… Сергей Николаевич. Нам без вас будет пусто. Пожалуйста.
В ординаторской повисла тишина, нарушаемая лишь гулом старого холодильника. Я закрыл глаза. Блин, ну вот что я могу?
— Давайте так, — сказал я, пытаясь унять разбушевавшихся дамочек. — В любом случае мне еще две недели тут придется отрабатывать. Так что я на работу ходить буду как штык. А там дальше посмотрим. Если мое мнение изменится, ну, или пациенты за меня попросят главврача — тогда вполне может быть, что я свое заявление и отзову.
Лариса Степановна и Зинаида вынуждены были удовлетвориться хотя бы этим. Надеюсь, намек они поняли.
А я вырвался на волю и выдохнул. Нет, с женщинами спорить — себе дороже. Как в моей прошлой жизни, так и в этой…
День уже близился к концу, поэтому я прямиком отправился домой.
По дороге позвонил Наилю.
Он долго не брал трубку, но наконец ответил. Голос у него был пьяным, а фоном на заднем плане слышалась веселая танцевальная музыка.
— Добрый вечер, Наиль! Так что там о моих жене и сыне?
— Сергей Николаевич, это не телефонный разговор! — заплетающимся языком сказал он. — Приезжайте в Казань, и я все расскажу.
— Пока не могу, — пробормотал я, мучительно раздумывая, что делать и как быть. — Ладно, тогда до связи.
— Погодите! — воскликнул Наиль, и мне показалось, что он чуть протрезвел.
— Слушаю, Наиль.
— Секунду, Сергей Николаевич. Вы уж извиняйте, просто мы тут в бар толпой завалились, у друга день рождения. Музыка шпилит — ничего не слышно. Я щас на улицу выйду.
— Хорошо. — Я терпеливо дождался, пока он дойдет до улицы.
Наконец в трубке стало чуть тише, и Наиль вполне трезвым голосом сказал:
— Есть еще одна новость, Сергей Николаевич. И боюсь, она вас не порадует. Но я таки должен вас предупредить.
— О чем? — не понял я.
— Алиса Олеговна, — кратко сказал Наиль.
— Что «Алиса Олеговна»? — Меня уже начала раздражать эта его привычка крутить фактами. — Говори прямо, Наиль!
— Это капец! — сказал Наиль и, видимо, почуяв мое раздражение, торопливо добавил: — Она помирилась со своим Виталием Аркадьевичем! И теперь гонит на вас!
