— Да скучно тут у вас, — проворчал он уже у моего уха. — Все страдают, все плачут. Никакого полета фантазии. Ну что, идем кушать фазана?
— Фазан подождет, — я посмотрела на молодого офицера, который, кажется, и вовсе не заметил меня, потом резко повернулась к зданию жандармерии. — Лука, у меня для тебя есть работа. Настоящая.
— Опять? — он страдальчески вздохнул. — Я же только что спас человечество от вони! А сейчас пытаюсь отговорить этого парнишку от дурных мыслей…
— Слушай внимательно. Поднимись обратно. Кабинет ротмистра, второй этаж. Ну, ты знаешь где и что. Он сейчас там один. На столе, прямо под его правым локтем, лежит синяя папка. Мне нужно знать, что в ней. Каждое слово, Лука. Особенно те, что он пытается спрятать.
Бес молчал. Я почувствовала, как изменилось его настроение — из шутливого оно стало холодным и сосредоточенным.
— Ты уверена, Анюта? — серьезно спросил он. — Лезть в бумаги твоего начальства — это пахнет не просто выговором. Это пахнет Сибирью.
— Уверена. Он напуган, Лука. А если напуган такой человек, как Панфилов, значит, нам всем грозит нечто похуже Сибири. Иди. Я жду тебя за углом, в кондитерской «Вольф и Беранже». А тебя в Сибирь скорее отправлю я, потому что не допущу, чтобы кто-то другой расквитался с моим личным помощником, выпившим у меня уже столько крови, что хватило бы еще на пару человек.
Бес не заставил себя ждать. Он сорвался с места черной тенью, а я замерла, глядя на все того же мужчину, пустыми глазами смотрящего в одну точку. В голове крутилась только одна мысль: что же такого может быть в этой папке, если ее содержание пугает Панфилова, как бойцовская собака с окровавленной пастью может напугать девчонку? А лицо у ротмистра было именно таким!
Глава 8
Я присела на соседнюю свободную скамью, стараясь не привлекать внимания, и открыла ридикюль, делая вид, что ищу платок. Но на самом деле я смотрела на молодого человека глазами профессионала, который слишком много времени провел в анатомическом театре.
Мужчине было едва ли двадцать пять. Красивое, тонкое лицо с той особой бледностью, которую в свете называют «благородной», а врачи — признаком глубокого истощения. Глаза, то ли голубые, то ли зеленые, в этом сером питерском свете совершенно не читались точно.
Его пальцы, сжимавшие измятый лист письма, мелко дрожали. Он не просто читал — он впивался глазами в строчки, будто искал в них приговор или прощение. Внезапно воздух вокруг нас словно замер. По затылку пробежал знакомый ледяной сквозняк, от которого волосы на шее встали дыбом. Пространство на мгновение подернулось маревом, и я почувствовала этот запах — тяжелый, металлический, отдающий серой и старым подвалом.
Я замерла, инстинктивно сжав пальцы на ручке ридикюля. Неужели я ошиблась? Неужели за этим юношей уже пришел кто-то из Бездны, почуяв его слабость и отчаяние? Тень за его спиной показалась мне слишком длинной, слишком живой...
Но через секунду я выдохнула. Ощущение было острым, но поверхностным. Это не был живой бес. Это был «шлейф». Лука сидел здесь совсем недавно, изводя бедного парня своими нравоучениями о несовершенстве жизни, и его энергия пропитала даже старые доски скамьи. Это был всего лишь едкий озоновый след моего собственного демона, который он оставляет повсюду, как отпечатки пальцев.
Я посмотрела на Алексея. Он выглядел так, будто еще один порыв ветра — и он просто рассыплется в прах. Игнорировать такое состояние я не могла — профессиональная привычка спасать то, что еще можно спасти, всегда была сильнее осторожности.
— В Петербурге письма редко приносят добрые вести в такую погоду, — негромко произнесла я, обращаясь скорее к небу, чем к нему.
Офицер вздрогнул и повернул голову. Его взгляд, блуждающий и туманный, медленно сфокусировался на мне. Он посмотрел на меня так, будто я была привидением, вышедшим из тумана.
— Простите? — голос мужчины звучал сухо и надтреснуто, как старый пергамент. Ох уж эти низкие, бархатные мужские голоса, от которых мурашки бегут по спине. Редко в набор к такой внешности дают еще и голос, но этому экземпляру повезло. Но, что-то подсказывает, что он не в курсе.
— Я говорю, почта в нашем городе обладает удивительным талантом выбирать самые мрачные дни для своих откровений, — я слегка повернула голову и мягко улыбнулась ему из-под вуали. — Вы так крепко сжимаете это письмо, поручик, что боюсь, чернила скоро останутся у вас на ладонях.
Он посмотрел на свои руки, будто только что их заметил, и поспешно, неловко спрятал письмо в карман шинели. Его щеки тронул едва заметный, болезненный румянец.
— Виноват, сударыня. Я... я не заметил, как увлекся.
— Увлечение — это когда читают стихи, — заметила я, внимательно изучая его зрачки. Они были расширены, несмотря на дневной свет. — А у вас на лице написано решение, которое вы приняли, и боюсь, оно вам самому не нравится.
Он замер, пораженный моей прямотой. В ином случае он мог бы счесть это дерзостью, но в моем голосе, вероятно, было достаточно того спокойного авторитета, который всегда действовал на людей отрезвляюще.
— Вы очень проницательны, — пробормотал он, опуская голову. — Но иногда решений просто не остается. Есть только... обстоятельства.
— Обстоятельства — это декорации, Алексей, — я намеренно использовала его имя, которое услышала от Луки, надеясь, что он не заметит этой странности в общем замешательстве. — А актер здесь вы. И сцена пока не закончилась.
Он резко вскинул голову, в его глазах промелькнуло изумление, смешанное с испугом.
— Откуда вы... откуда вы знаете, как меня зовут? Мы знакомы?
Я позволила себе легкий, почти беззвучный смешок.
— Город тесен, а моя память на лица — это мое проклятие и дар одновременно. Кажется, я видела вас в обществе... общих знакомых. — Я поднялась со скамьи, поправляя перчатки. Нужно было оставить его в том состоянии, когда любопытство перевесит желание страдать. — Меня зовут Анна. И если вам когда-нибудь покажется, что «обстоятельства» слишком сильно сжимают горло — заходите на чай. Я знаю отличный рецепт от петербургской хандры, и в нем совсем нет лауданума.
Я сделала небольшой шаг в сторону, чувствуя, как он провожает меня взглядом — теперь уже живым, зацепившимся за реальность. И еще раз порадовалась, что не поленилась утром, и оделась с особой тщательностью. Молодой человек, которого утром выбрал то ли от скуки, то ли по какой-то совсем другой причине мой бес, был очень красив.
В этот момент я почувствовала, как рядом материализовался Лука, буквально вибрируя от возбужденности.
— Нет, ты видела? — Лука зашагал рядом, его полупрозрачный силуэт едва заметно мерцал в тени домов. — Столько драмы из-за одного клочка бумаги. Эти смертные так любят купаться в собственных слезах, что я иногда удивляюсь, как вы еще не эволюционировали в жаб.
— Хватит, Лука, — отрезала я, прибавляя шагу. — Что в папке у Панфилова? Бес картинно выждал паузу, поправил лацкан пиджака и произнес с каким-то почти религиозным восторгом, смакуя каждый звук:
— Ма-ни-и-ак.
Я остановилась так резко, что какой-то разносчик газет едва не врезался в мою спину, пробормотав извинения. Я обернулась к Луке и посмотрела на него так, как обычно смотрят на очень запущенную гангрену — с профессиональным интересом и легкой брезгливостью.
— Что ты сказал?
— Ну, «мани-ак»! — повторил он, явно довольный произведенным эффектом. — Новое слово, Анна! Модное! Пахнет порохом, безумием и очень длинными протоколами. Глеб Иваныч прямо так и подумал, когда читал рапорт.
Я проигнорировала его энтузиазм.
— Как они умерли?
Лука замер. Его брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе призрачной шевелюры.
— Умерли? Кто умер, душа моя?
— Жертвы твоего «мани-ака», — я раздраженно дернула плечом. — Обычно маньяки оставляют после себя трупы. Это их основная характеристика, если ты не заметил.
— О, — Лука разочарованно сдулся, став похожим на проткнутый пузырь. — Какое занудство. Вечно тебе нужны остывшие тела. Нет, дорогая, в этот раз всё гораздо... эстетичнее. Они живы. Но, судя по всему, ненадолго.
Я снова зашагала, на этот раз медленнее, пытаясь переварить услышанное. — Если они живы, при чем тут вообще маньяк? С каких пор жандармерия расследует случаи ОРВИ или несварения желудка у золотой молодежи?
Мы дошли до дома в молчании. Луку явно разрывало от информации, но он так профессионально делал вид перебитого, и по этой причине обиженного, что я залюбовалась.
Поднявшись к себе, скинула шляпку и первым делом занялась тем, что возвращало мне связь с реальностью. Кофе. В этом времени он был чертовски дорог, пах как запретное удовольствие и стоил, вероятно, как небольшая карета, но это была единственная роскошь, которую я позволяла себе без зазрения совести.
Лука материализовался на кухонном столе, прямо рядом с туркой. Он сидел на столешнице и качал ногами. А еще, был уверен, что я закричу на него, прогоняя со стола.
— Ты пьешь эту жженую грязь с таким лицом, будто это эликсир вечной молодости, — он сморщился. — Хотя, признаю, благодаря моим скромным талантам и твоей... хм... предприимчивости, ты можешь заливаться этой гадостью хоть до Второго Пришествия. Могла бы и «спасибо» сказать.
— Рассказывай детали, — бросила я, вдыхая горький аромат. — Подробно.
— Ну, слушай, — Лука уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. — Пока я изображал из себя сквозняк в кабинете, Глеб Иваныч принимал одного господина. Врач, почтенный такой старец, из тех, что лечат только тех, у кого фамилия длиннее списка их грехов. Он буквально орал, Анна. Уверял, что подобных болезней в природе не существует. Твердил, что это отравление, причем планомерное.
— Имена? Возраст? Симптомы? — я сделала глоток, чувствуя, как кофе приятно обжигает горло.
— Пятеро. Юноши и девушки, от шестнадцати до восемнадцати лет. Все из приличных семей. Врачи в один голос ставят «бледную немочь» или запущенную меланхолию. Пациенты просто... гаснут. Перестают есть, почти не двигаются, кожа белая, как твой этот фарфор, — Лука хмыкнул. — Но вот что интересно. Когда добрый доктор вышел, Панфилов закрыл папку и спросил у потолка: «Какого черта этим делом интересуется сам Победоносцев, если здесь нет ни капли серы?»
Я замерла с чашкой в руке. Победоносцев. Обер-прокурор Синода. Человек, который видит заговор в каждом неверно поставленном ударении в молитве. Если он сует нос в дело о «бледной немочи», значит, вопрос не в медицине.
— Ты сказал «ни капли серы»? — уточнила я. — Глеб Иваныч уверен, что нечисть тут ни при чем?
— Настолько уверен, насколько может быть уверен человек, у которого в штате есть я, — саркастично заметил Лука. — Следов магии нет. Следов ритуалов нет. Есть только пять увядающих отроков и один очень напуганный врач.
— Пятеро... — я задумчиво постучала пальцами по столу. — Ты сказал, их пятеро. — Знаешь, что странно, Лука? — я подняла взгляд на беса. — Бледная немочь — это диагноз для ленивых врачей. Им называют всё, что не могут объяснить.
— Ты хочешь в это влезть, да? — Лука подозрительно прищурился. — Опять начнешь вскрывать то, что еще шевелится?
— Мне мало ответов, — я встала и направилась к шкафу за верхней одеждой. — Если Победоносцев ищет здесь мистику и не находит её, значит, он ищет не там. А если Панфилов ищет преступника и не находит улик, значит, он не понимает, на что смотреть.
— И куда мы идем? — вздохнул бес, неохотно растворяясь в воздухе. — Слухи – страшная сила, Лука. Мы пойдем гулять. Забежим в пару мест, где люди много говорят, а потом купим газеты. Не любила я раньше эту шуршащую новостную ленту, но сейчас нам сгодится вообще все.
Глава 9
Утренний Петербург встретил меня колючим, пропитанным сыростью ветром, который так и норовил раскидать мою кое-как собранную прическу. Шляпки я ненавидела, и знаю, что думали обо мне прохожие, но в крайнем случае я могла надеть платок, но не шляпку, и это смотрелось еще более странно.
Вчерашний вечер, проведенный в новой ресторации, куда мы якобы зашли погреться с моим бесом закончился там же. Шампанское, каре ягненка и мясной рулет благополучно улеглись в наших желудках, чуточку отвлекая от неудачи в поисках нужной нам информации о новом деле ротмистра.
Записка от Панфилова, пришедшая с самого утра, была очень некстати. Собиралась я долго, ругая на чем свет стоит все, что творится вокруг, проклиная это время, в котором наличие душа – признак богатства.
— О, посмотрите-ка на неё, — раздался в моей голове вкрадчивый, пропитанный ядом голос Луки, как только я вышла за пределы квартиры. Он стоял на лестничной клетке, прислонившись к перилам и курил. Да да, курил! — Снова бежим на зов нашего доблестного жандарма. Платье подобрано кое-как, на щеке залом от подушки… Анна, Анна, не знаешь ты себе цену и совершенно не умеешь пользоваться своими данными.
Я проигнорировала его, стараясь не шевелить губами. К присутствию Луки, когда он невидим, привыкнуть не получится, и мне всегда будет казаться, что в голове моей живет кто-то еще. Но я научилась сосуществовать с этим саркастичным бесом, который видел мир как шведский стол, где главным блюдом были человеческие пороки.
Здание управления жандармерии встретило меня привычной суетой. Стук пишущих машинок, беготня курьеров, запах табака и чернил. Я поднималась по широкой лестнице, погруженная в свои мысли, когда на площадке второго этажа в меня буквально врезался высокий мужчина в офицерском мундире.
От неожиданности я едва не потеряла равновесие. Его руки, затянутые в безупречно чистые перчатки, вовремя подхватили меня за локти.
— Простите, ради Бога! Я был так невнимателен... — начал он, и замолчал на полуслове. Я подняла взгляд и узнала его. Алексей. Тот самый офицер, которого я вчера пыталась утешить и отвлечь от дурных мыслей.
— Гляди-ка, — тут же оживился Лука. — Это же наш вчерашний страдалец! Анна, смотри, как он на тебя пялится. У него на лбу написано: «Я готов писать тебе плохие стихи при свечах». Совсем одурел от своей любовной истории, даже дороги перед собой не видит. Может, подтолкнуть его? Лестница высокая, лететь будет красиво.
— Перестань, — мысленно шикнула я на беса.
Алексей тем временем не спешил отпускать мои локти. В его глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес.
— Вы... — он запнулся, припоминая имя, которого я не называла. — Какая удивительная встреча. Я весь вечер корил себя за то, что вчера, после вашего приглашения, я совершенно растерялся и не спросил вашего адреса. Я ведь не против прийти к вам на обещанный чай, честное слово. Я даже искал вас...
Его тон был мягким, почти умоляющим, но мне сейчас было совершенно не до романтических прогулок и чаепитий, хотя внешность этого мужчины притягивала, чего уж там!
Панфилов ждал, и, скорее всего, уже рвал и метал, потому что прошло уже не меньше трех часов, как его посыльный доставил мне «приглашение».
— Алексей, я рада, что вы в порядке, — я мягко высвободила руки, стараясь улыбнуться как можно вежливее, но при этом сохраняя дистанцию. — Но сейчас я очень спешу. Дела, знаете ли...
Я уже приготовилась проскользнуть мимо него, когда из двери на лестницу раздался громовой голос Глеба Ивановича:
— Алексей Петрович! Я вас заждался в кабинете, а вы тут, оказывается, с девушками беседы ведете!
Я обернулась и Панфилов замер, увидев меня. Его брови поползли вверх, а лицо на секунду приняло выражение крайней озабоченности. Я видела, как он напрягся. Мое присутствие здесь было секретом полишинеля, но для обычных сотрудников я должна была оставаться либо случайной просительницей, либо назойливой дамой, хлопочущей по какому-то мелкому делу.
— Ну же, Анна, не упускай шанс, — прошептал Лука, буквально захлебываясь от восторга. — Посмотри на лицо этого старого сухаря. Он боится, что ты сейчас испортишь ему всю дисциплину. Давай, подожги этот фитиль!
Внутри меня проснулся бес — и на этот раз не только в лице Луки. Мне захотелось немного встряхнуть Панфилова, который вечно пытался загнать меня в рамки приличий и секретности.
— Дядюшка! — воскликнула я, придав голосу капризные, звенящие нотки. — Наконец-то я вас нашла! Простите, что отвлекаю от ваших государственных забот, но та сотня, которую вы мне давали на прошлой неделе, совершенно закончилась. А мне ведь не только за жилье платить, мне котов кормить нечем! Вы же знаете, как Маркиз страдает без свежих сливок!
Панфилов на мгновение лишился дара речи. Его лицо начало медленно наливаться густым багровым цветом. Алексей Петрович, стоявший рядом со мной, переводил ошарашенный взгляд с «дядюшки» на «племянницу». Ситуация балансировала на грани абсурда.
Глеб Иванович, к его чести, сориентировался быстро, хотя я видела, как у него дергается глаз. Он понял, что я ерничаю, но подыграть было единственным способом не выглядеть идиотом перед подчиненным.
— Алексей Петрович, — процедил Панфилов, стараясь не смотреть на меня. — Проследуйте ко мне в кабинет. И не берите в голову. Это... дочь моей дальней кузины. Ужасная особа, совершенно невоспитанная и, признаться, не очень приличная. К сожалению, семейные узы заставляют меня терпеть её выходки. Вам с ней лучше дружбы не водить — она испортит вам репутацию быстрее, чем вы закончите эту беседу. Ступайте, я сейчас буду.
Алексей, бросив на меня еще один взгляд — на этот раз полный недоумения и какого-то странного сочувствия, — начал подниматься. Как только он скрылся за поворотом, Панфилов спустился ко мне.
— Ты что творишь? — прошипел он. — «Дядюшка»? «Котов кормить»? Анна, ты в своем уме?
Лука в моей голове просто заходился в приступе хохота. — «Не очень приличная особа»! Слышала, Анна? Тебя только что официально признали падшей женщиной в глазах этого юнца. А Панфилов-то каков! Какая драма, какой накал! Пожалуй, он сегодня тебя переиграл, и я «снимаю шляпу»!
— Глеб Иванович, ну не сердитесь, — выдавила я сквозь улыбку. — Вы же сами сказали, что я должна быть здесь «кем-то». Вот я и выбрала роль бедной родственницы. Разве я не была убедительна?
— Ты была чересчур убедительна, — буркнул он, оглядываясь по сторонам. — Смейся-смейся. Только помни, что мы здесь не в бирюльки играем. И не вздумай больше заговаривать с Алексеем Петровичем.
— Ой, как мы заговорили, — Лука перестал смеяться и перешел на свой обычный ворчливый тон. — Да этот парень развалит им всю систему сыска. Кем он здесь? Водоносом? С его умением лить слезы, думаю, на большее он не способен!
— Зачем вы меня звали, Глеб Иванович? Записка была очень лаконичной.
Панфилов вздохнул и осмотрелся. Даже наклонился через перила, чтобы проверить – нет ли кого-то на лестнице этажом ниже и выше.
— Есть одно деликатное поручение. Нужно навестить одну старушку — вдову генерала Татищева. На нее посыпались жалобы от соседей. Говорят, из квартиры доносятся странные звуки, прислуга разбежалась, а сама она не выходит уже неделю. Но главное не это. Один из моих осведомителей клянется, что видел, как в её окна залетает... ну, ты понимаешь. Что-то этакое. Бесовщина, Анна. Но, судя по описанию, бес там несерьезный, мелкий. Только-только начал её к рукам прибирать. Нужно проверить, пока он не набрал силу. И еще… знаю, что тебе не нравится работать с помощниками, но ребята сидят без дела, а могли бы подстраховать….
«Ребята» эти были мне совершенно ни к чему, хоть и льстило, что имею подчиненных. Пятеро бравых мужчин с почти незаметными задатками в области моего, куда более продвинутого дара. Расскажу о них позже, потому что в этот момент меня интересовала совсем другая история.
— Старушка? — Лука разочарованно протянул. — Серьезно? Анна, скажи ему, что бесам старушки нафиг не нужны. Там душа уже сухая, как вобла, никакого вкуса, одни молитвы да стенания по упущенным возможностям. Вот если бы молодую, сочную девицу с разбитым сердцем — это я понимаю. А тут... тьфу, пустая трата времени.
Панфилов, разумеется, его не слышал. Он продолжал: — Сходи туда, посмотри своим... вторым зрением. Если там мелочь — изгони. Если что-то серьезнее — дай знать.
В этот момент к нам подбежал молодой писарь, запыхавшийся и с пачкой бумаг в руках.
— Глеб Иванович! Простите, я ищу Алексея Петровича. Срочное донесение по его делу. Тому самому, о заболевших. Снова двое — молодая барышня из дворян и юноша из кадетского корпуса. Симптомы те же: апатия, бессонница, совсем перестали принимать пищу! Он просил сразу сообщать, как только придут результаты осмотра...
Панфилов резко прервал его:
— Он у меня в кабинете. Иди.
