— Разве что рыжая решила пойти нам навстречу, что вряд ли.
— Тогда дай мне зеркало. В моем рюкзаке.
Осторожно, стараясь не совершать лишних движений, Дэн вернулся к снегоходу, взял рюкзак Лины и вернулся к ней. Лина вытащила из кармашка маленькое зеркальце, подняла его выше и повернулась спиной к елям. Сначала в темной поверхности ничего не отражалось, но затем Лина увидела среди елей фигуру. Это действительно был человек, женщина. На ней было длинное темное платье, короткий, слишком легкий для начала февраля тулуп. Длинные волосы лежали на плечах, а руки без варежек прятались в рукавах тулупа.
Лина дернула зеркальцем и разглядела еще одну фигуру. Тоже женщина, но на этот раз одетая еще легче. На ней было лишь длинное платье из темной ткани, на поясе был завязан грязно-серый передник, а волосы прятались под косынкой. Женщина была босая, но, казалось, ее это совершенно не беспокоило.
— Ну что там? — осторожно спросил Дэн.
— Два призрака, — коротко отозвалась Лина.
— Точно призрака?
Она кивнула.
— Даже если не учитывать их странную одежду, то они стоят на снегу там, где я, несомненно, провалилась бы по пояс.
— Чего они хотят?
— Понятия не имею. Кажется, контактировать точно не собираются. Просто смотрят.
— Что ж, тогда предлагаю ехать, пока ученый не замерз к чертям. Если здесь есть призраки, у тебя еще будет время на них насмотреться.
Лина кивнула и поторопилась к снегоходу. Дэн прав. У нее еще будет время. Дом старый, люди жили здесь в непростое время, наверняка многие умирали. И хоть призрак остается не после каждого умершего человека, все же не было ничего особенно удивительного в том, что здесь они есть.
Видеть призраков Лина начала около полугода назад, и если первые месяцы она бежала от своего «дара», то на Крите постаралась принять его, перестала бояться и даже пыталась развивать в меру сил и возможностей. Не сильно преуспела, конечно, но уже не шарахалась от зеркал, как раньше.
Дом встретил Лину ярким светом в гостиной и полной тишиной. Дэн, не теряя времени, отправился за Стефаном, а Лина вошла внутрь одна. Однако прежде чем она успела бы позвать Лу, та уже показалась на лестнице, ведущей, очевидно, на второй этаж.
— Ну, как тебе домик? — поинтересовалась Лина.
— Странноватое место, — призналась Лу, — но я уже выбрала себе спальню. Так что теперь твоя очередь. Занимай лучшую, пока Дэн не подвинул. Он может.
Лина усмехнулась, но согласилась, однако много времени на выбор тратить не стала. Просто осмотрела первую попавшуюся отремонтированную комнату с широкой кроватью, затащила в нее сумку с вещами и решила, что им со Стефаном пойдет и такая. В доме было холодно, но температура все же держалась плюсовая. Во-первых, на улице морозы стояли несильные, всего несколько градусов ниже нуля, а во-вторых, телевизионщики оставили здесь какое-никакое отопление, и Стефан, собираясь в экспедицию, созвонился с каким-то человеком, который жил в Перми и отвечал за консервацию дома после окончания съемок. Лина не интересовалась подробностями, но знала, что он приезжал сюда несколько дней назад и завел генератор и котел на минимум, чтобы оттаял водопровод. Привозить в ледяной дом людей было бы неразумно. Оставалось надеяться, что нынешний минимум — не все возможности котла, и мужчины смогут отопить дом лучше. Иначе к утру они тут совсем заледенеют. Генератора слышно не было, должно быть, он стоит где-то в подвале или вообще за домом, но, опять же, Лина не собиралась в этом разбираться.
Дорога через тайгу оказалась сложной, обедали они все очень давно, поэтому к возвращению мужчин было решено приготовить ужин. Благо, телевизионщики оставили после себя неплохо оборудованную кухню, и готовить в печи им не придется.
— Надеюсь, Дэн не обругает нашу еду, — заметила Лина.
— Пусть спасибо скажет, что не заставили его готовить после всех приключений, — хмыкнула в ответ Лу.
Быстро разобравшись с привезенными продуктами, девушки принялись за приготовление ужина. Пока Лу мариновала мясо, Лина занялась овощами. Готовить она не то чтобы любила, но при необходимости могла и умела. И было тем более странно, когда большой нож, которым она резала огурец, вдруг соскользнул и полоснул ее по ладони. Лина вскрикнула, отбросила нож и совершенно непрофессионально сунула палец в рот, однако крови было так много, что она тут же с брезгливостью вытащила его обратно.
— Что случилось? — мгновенно встрепенулась Лу.
— Порезалась.
Она не просто порезалась. Она располосовала кожу между большим и указательным пальцами так сильно, что было даже странно, как не задела сухожилие. В этом опасном месте проходит много сосудов и нервов, поэтому следовало заняться раной как можно быстрее.
— Твою мать, — выдохнула Лу, увидев кровь. — Что мне делать?
Лина схватила лежащее на столе полотенце, прижала к ране, чтобы кровь не капала на пол, хотя там уже натекла приличная лужа.
— В прихожей где-то должна быть большая синяя сумка, в ней аптечка. Принеси, пожалуйста.
Лу бросилась в прихожую и вернулась буквально минуту спустя с тяжелой сумкой. Под руководством Лины вытащила нужные антисептики и перевязочные материалы.
— Прости, но обрабатывать тебе придется самой, — покачала головой Лу, выкладывая на стол все необходимое. — Меня стошнит. Не то чтобы я боюсь вида крови, но вот раны меня пугают.
Лина хмыкнула, но спорить не стала. Благо, поранила она левую руку, справится. Скинув в миску все необходимое, она отошла в соседнее помещение, где стояла еще одна большая раковина. Очевидно, здесь когда-то была кухня для прислуги. Телевизионщики ее не восстанавливали, но водопровод оказался действующим. Вымыв рану и тщательно забинтовав руку, Лина вернулась обратно. К этому времени Лу, которую должно было стошнить от вида раны, успела вымыть от крови и пол, и стол, и даже нож в раковине.
— Спасибо, — неловко улыбнулась Лина. — Но я бы сама…
Лу, в этот момент возившаяся с электрической духовкой на другом конце большой кухни, удивленно подняла голову.
— О чем ты?
— Я бы сама вытерла кровь. Если тебе неприятно.
Лу оставила духовку в покое, подошла ближе.
— Я ничего не трогала.
Однако и пол, и стол были девственно чисты.
— Но как?.. — начала Лина.
— Не знаю…
Обсудить испарившуюся кровь они не успели: во дворе послышался шум снегохода — это вернулись мужчины.
Глава 4
1894 год
Путь из Петербурга в Пермь превратился в бесконечное испытание на прочность. Ольга знала, что Россия огромна, но не предполагала, что дорога будет настолько утомительной. Сначала она провела сутки в комфортабельном вагоне Николаевской железной дороги, пока добирались до Москвы, затем была короткая передышка и еще одна ночь под стук колес до Нижнего Новгорода.
Но настоящая дорога началась лишь тогда, когда в Нижнем Новгороде она перешла на борт парохода компании «Кавказ и Меркурий».
— Почти неделю в пути, Катя, — вздохнула Ольга, глядя, как берег Нижнего Новгорода остается позади. — И все ради того, чтобы оказаться там, где кончается цивилизация.
— Не печальтесь, Ольга Николавна, — махнула рукой горничная Катя. — Зато гляньте, какое роскошество! Белье шелковое, позолота вокруг! Ни в жисть теперь нуждаться не будете!
На это и была вся надежда. Ольга Шустова, а теперь по документам и перед Богом — Верховодина, происходила из знатного, но давно обедневшего рода. Папенька ее был человеком добрым, но наивным и простоватым. Вроде бы и образование получил неплохое, а все же растерял все состояние вскоре после женитьбы. Состояние то и так было невелико, поскольку и отец папеньки, и его дед имели такой же характер, а еще любовь к спорам и азартным играм. Вот и получилось, что к двадцати годам Ольга имела милую внешность, блестящее образование, статус графини — и ни гроша приданого.
Над Иваном Верховодиным в обществе посмеивались, называя его «золотым мужиком», а втихаря просили у него взаймы. До свадьбы Ольга видела его всего три раза. Когда Верховодин явился в их осыпающийся дом на Литейном, то не стал юлить. Он принес с собой не только запах мороза и таежной хвои, но и векселя, выкупленные им у кредиторов графа Шустова.
Разговор в кабинете был недолгим. Иван Игнатьевич прямо заявил, что ему нужна не просто жена, а «лицо» для его будущей империи. Ему требовались двери министерств, которые открывались перед графским титулом, и безупречные манеры матери его будущих детей. Взамен он предлагал полное покрытие долгов и безбедную старость графа и графини, а также приданое для младших дочерей.
Отец Ольги, плача от стыда и облегчения, подписал согласие в тот же вечер. Он убеждал дочь, что это Божий промысел, хотя оба понимали — это просто честная сделка. Иван покупал породу, а Шустовы продавали остатки своей гордости, чтобы не оказаться на улице.
Ольга не роптала. Будучи старшей, она понимала, что ни ей, ни сестрам хорошее будущее не светит. Таких разорившихся графинь на выданье — целое море. И если уж бросили тебе спасательный жилет, то держись за него, хватайся. И сама выплывешь, и сестер с родителями вытащишь. Единственное, что ее огорчало, — это необходимость покинуть Петербург, поскольку муж настаивал, чтобы она жила рядом с ним. Да и правильно это: негоже мужниной жене проводить время так далеко, пусть и среди знакомых улиц и людей. Связала свою судьбу с мужчиной — будь добра следовать за ним хоть на край земли.
«Пусть глушь, — твердила себе Ольга, потирая пальцем обручальное кольцо, которое было ей чуть велико. — Пусть медвежьи углы и вечные снега. Зато больше не будет дырявых туфель и позорных объяснений с лавочниками. Я буду хозяйкой в его доме. В своем доме. А дом золотопромышленника, говорят, стоит целого города».
В сумочке лежала на счастье Библия в черном переплете — подарок матери на семнадцатилетие. Ольга верила в Бога, но в Ивана Верховодина она верила сейчас больше. Он обещал ей дом среди тайги, который построит специально для нее. Дом, где она забудет о нищете.
Путешествие по воде занимало около пяти дней. Пароход был роскошным: в каюте первого класса имелась не только кровать с шелковым бельем, но и изящный письменный стол, за которым Ольга пыталась вести дневник. В салоне играла музыка, подавали стерлядь и шампанское, но чем дальше они уходили по Каме вглубь России, тем холоднее становился ветер. Изысканная публика постепенно сходила на промежуточных пристанях, и к концу пути Ольга чувствовала себя так, словно они плывут на край света.
Край света, где она не будет ни в чем нуждаться, напоминала себе Ольга. Где у нее будут слуги, драгоценности и положение. А потом, даст Бог, и дети.
— Смотрите, Ольга Николавна! Глядите, какая гора! — Катя указала в окно, когда пароход, тяжело шлепая лопастями, начал закладывать вираж.
Впереди, сквозь густую синюю дымку поздних сумерек, начали проступать очертания города. Пермь не была похожа на Петербург: в ней не было имперского лоска, она казалась приземистой, крепкой и пахла не духами, а дымом из сотен печных труб и свежей древесиной.
Пароход издал протяжный, утробный гудок, от которого вздрогнули стекла в каюте. Ольга поднялась, поправила тонкие перчатки на предплечьях и замерла перед зеркалом. Она выглядела безупречно: бледная кожа, чуть тронутые помадой губы, плотно сжатые, чтобы не выдать волнения. Новое платье немного жало в плечах, зато выгодно подчеркивало тонкую шею. Ей нужно было выглядеть дорого, ведь именно за это было уплачено.
Когда матросы набросили швартовы на чугунные кнехты пристани, Ольга вышла на палубу. Пронзительный, сырой ветер с Камы мгновенно ударил в лицо, выбивая слезы. Уральская осень не знала петербургской мягкости, она пахла скорыми заморозками и прелой хвоей. На пристани было людно: извозчики, суетливые грузчики, купцы в добротных суконных поддевках... Но Ивана Верховодина она увидела сразу.
Он возвышался над толпой, широкоплечий, в распахнутом тяжелом пальто, которое делало его фигуру еще более внушительной. Его лицо, обветренное и грубое, казалось высеченным из того самого камня, который он добывал в своих шахтах. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной и игнорируя толкотню вокруг, и просто ждал, когда спустят трап. В его позе не было суеты, только спокойная уверенность хозяина, встречающего свою самую ценную покупку.
Ольга сошла на берег. Иван подошел к ней, и от него пахнуло мазутом и чем-то острым, мужским. Он не поцеловал ей руку по-петербургски — с его манерами Ольге еще предстояло поработать, — просто взял за локоть, и через ткань слишком легкого для местной погоды пальто Ольга почувствовала, как пальцы мужа, словно железные тиски, собственнически сжались вокруг ее нежной кожи.
— С прибытием, Ольга Николаевна, — голос у мужа был низкий, с хрипотцой. — Долго шли. Кама нынче неспокойна. Устали?
— Дорога была утомительной, Иван Игнатьевич, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я рада, что мы наконец встретились.
Верховодин окинул ее коротким, оценивающим взглядом. В его глазах не было нежности, только мрачное удовлетворение. Он кивнул своим людям, которые тут же подхватили багаж и испуганную Катерину.
— Кони заложены. Поедем в городской дом, передохнете. А завтра — в тайгу на Кыжму. — Он слегка подтолкнул ее к дожидавшейся повозке. — Я построил для вас дом среди лесов, как и обещал. Таких в этих краях еще не видели. Вы будете его хозяйкой, любой ваш каприз исполнят в ту же секунду, у вас будет все, что вы пожелаете.
— Почему я не могу остаться в Перми? — спросила Ольга, стараясь не отставать от широкого шага мужа, но и не бежать, как деревенская девица. В конце концов, она — графиня, и этого ничто не могло изменить.
— Потому что я редко тут бываю, — ответил Верховодин. — А моя жена всегда должна быть при мне.
Ольга кивнула. Что ж, знала, на что шла. Будет жить в тайге. Иван помог ей подняться в повозку, обитую изнутри мягким сукном; лошади тронулись, и колеса загрохотали по булыжной мостовой, поднимая мелкую пыль. Верховодин уселся напротив, едва не задевая коленями подол ее платья. Места для двоих в повозке было достаточно, но он занимал собой все пространство.
— В Перми хорошо, Ольга Николаевна, да только тесно мне здесь, — начал Верховодин, и в глазах его блеснул азартный огонек. — Тут купчишки за каждую копейку на солях да на рыбе трясутся. А у меня на Кыжме — настоящее дело. Прииски мои такие, что другим и не снилось. — Он широко повел рукой, словно обводя невидимые границы своих владений. — Золото прямо под ногами горит, только успевай мыть. Я за прошлый сезон добыл столько, что хватило бы половину вашего Петербурга скупить. Но это так, для оборота. Главное мое сокровище — алмазы. Камни такие, что глазам больно делается. И все мое. Но есть у меня мечта, Ольга Николаевна, — рубины добывать.
— А разве рубины дороже алмазов? — вежливо поинтересовалась Ольга.
— Нет, не дороже, но реже. В наших краях они не водятся. Алмазы многие добывают, а вот рубины — никто.
— Как же вы собираетесь их добывать, Иван Игнатьевич, если их тут нет?
Верховодин усмехнулся в пышные усы.
— Есть у меня кое-какие идейки. А уж поверьте, если Иван Верховодин за что-то берется, то не отступит, пока не получит то, что хочет!
Ольга слушала, стараясь сохранять вежливую полуулыбку, хотя от его напора ей становилось не по себе.
— Вы не смотрите, что тайга кругом, — продолжал он, явно наслаждаясь впечатлением, которое производил. — В доме, что я для вас поставил, паркет из дуба, люстры заморские, а погреба такие, что лучшим ресторанам фору дадут. Все лучшее из столицы везли на подводах. Я ведь не просто золотоискатель, я — хозяин края. И вы теперь здесь будете первой дамой. Будете носить такие камни, каких у ваших петербургских княгинь сроду не водилось. У меня на складах самородки лежат с кулак величиной, и все они — к вашим ногам.
Он замолчал на мгновение, глядя на нее с тяжелым торжеством.
— Привыкайте, Ольга Николаевна. Здесь власть не в бумагах с печатями, а в том, у кого жила жирнее. А жирнее моей — во всей губернии не сыскать.
Ольга незаметно сжала кулаки и выше подняла подбородок. Она справится. Со всем справится.
Возможно, дом Верховодина в тайге и будет огромным и дорогим, но вот тот, в который он привез молодую жену в Перми, Ольгу разочаровал. Был он небольшим, одноэтажным и больше походил на деревенский домишко, в котором Ольга иногда проводила лето, когда у родителей хватало денег снять что-то недорогое. Стоял на одной из тихих улочек, далеко от центра с его лавками и магазинами. Снаружи он казался приземистым, почти вросшим в землю, с потемневшими от времени бревнами и маленькими окнами. Внутри пахло сушеными травами, воском и старой кожей. Обстановка была добротной, но тяжелой: массивные лавки, сундуки, обитые железом, и низкие потолки, которые заставляли Ольгу инстинктивно пригибать голову.
— Переночуете здесь, — бросил Верховодин, вешая тяжелое пальто на вбитый в стену гвоздь. Помочь раздеться жене ему и в голову не пришло, на то была Катерина. — Завтра с рассветом выезжаем. В тайге дороги долгие, надо успеть до большой грязи.
Однако Урал решил иначе. К утру небо над Камой налилось свинцом, и на город обрушился плотный ледяной ливень. Дождь не просто шел, он стоял стеной, превращая пыльные дороги Перми в вязкое месиво, по которому не то что повозка — добрый конь не пройдет.
Одна ночь растянулась на семь бесконечных дней.
Ольга с Катериной расположились в единственной чистой горнице. Поначалу Катя пыталась навести в комнате свой «петербургский» порядок, выставляя на грубую полку флаконы с притираниями и раскладывая кружевные платки, но скоро сдалась. Холод пробирался сквозь щели в окнах, и единственным спасением была огромная печь, которую приставленный к дому старик-слуга топил дважды в день.
— Ох, Ольга Николавна, — вздыхала Катерина, кутаясь в шаль и глядя, как по стеклу бесконечными ручьями стекает вода. — Будто в темнице сидим. И Иван Игнатьич дома почти не бывает, совсем забросил молодую жену. А ведь только свадебку сыграли.
Верховодин действительно пропадал с утра до ночи: решал дела с поставщиками, проверял склады или просто сидел в конторе, оставляя жену в тишине старого дома, но Ольгу это даже радовало. Она ничего не говорила Катерине, но себе могла признаться: муж ее пугает. Слишком он большой, слишком заросший, неотесанный. Нет в нем лоска петербургских кавалеров, нет учтивости и осторожности. От мысли, что однажды им придется и постель одну разделить, Ольга начинала дрожать.
Дни она проводила за книгами, которые предусмотрительно захватила с собой, но часто ловила себя на том, что просто смотрит в окно на пустую улицу. Выходить за дверь не спешила, даже когда дождь на короткое время прекращался, что ей там делать? Катерина то и дело бегала в лавки, покупала все, чего хотела хозяйка, заводила новые знакомства, а Ольга предпочитала оставаться дома. Ей казалось, что эта неделя в Перми — некая проверка на прочность. Она привыкала к новой тишине, к запаху мокрого дерева и к тому, что теперь ее жизнь подчинена не расписанию балов, а капризам погоды и воле человека, который считал золото пудами. К концу шестого дня, когда рокот дождя по крыше стал привычным, Ольга поймала себя на мысли, что уже не боится этой глуши. Ей просто хотелось, чтобы неопределенность наконец закончилась и они выехали в тайгу.
Единственным развлечением, кроме книг, были беседы с Катей. Точнее, Катя собирала по Перми разнообразные сплетни, а потом делилась ими с Ольгой. Не то чтобы Ольгу так уж интересовали неизвестные ей люди, но хоть какое-то разнообразие. А однажды Катя пришла бледная, неразговорчивая, и больших трудов Ольге стоило выяснить, в чем дело.
— Ох, Ольга Николавна, — вздыхала Катерина, прижимая руки к груди. — Не нравится мне место, куда мы едем.
— В каком смысле? — удивилась Ольга. До этого Катерина была воодушевлена новым домом, гадала, какая там обстановка, сколько слуг, какая комната будет у нее и у барыни, сколько украшений, платьев, а тут на тебе — не нравится.
— Разговаривала я сегодня с одной девицей, — понизив голос до полушепота, начала Катерина, хотя в доме, кроме них, никого не было, даже старик-слуга возился в сарае. — Ее муж был среди тех, кто тот дом строил, а сестра и поныне иногда туда ездит, то шторы подшить, то покрывала новые привезти. Свой салон у нее тут, в Перми.
— И что? — все еще не понимала Ольга.
Катя опасливо огляделась.
— Говорят, странное там творится. Будто хворь какая-то.
Ольга почувствовала, как похолодели пальцы. Только эпидемии ей и не хватало!
— Какая хворь? — спокойно спросила она.
Катя пожала плечами.
— Да ничего конкретного, Мария и сама не знает. Только, говорят, люди там слабеют, девицы в обморок падают, кровь часто носом идет. А летом у кухарки удар случился. Аполекс... апоплекс...
— Апоплексический, — подсказала Ольга. — Кухарка, небось, в возрасте была, еще и женщина в теле?
