– Вот те на! Только разговорились, только в ритм вошли!
…Мане решительно не казалось, ни что «разговорились», ни что «вошли в ритм»!
Некоторое время они молча стояли перед роскошным кухонным столом.
Маня сняла очки и посмотрела – идеально чистые.
Операторы не шевелились за камерами.
– Перерыв, – сердито объявили во всех динамиках. – Ребят, у нас все пульты вылетели, будем перезагружать. Перерыв на час, возвращаемся в студию в тринадцать тридцать.
– У-у-у, – протянул Толян Истомин себе под нос и большими шагами вышел из студии, не оглянувшись на Маню.
– Массовка, – закричали откуда-то сбоку, – выхо-дим организованно! Можно пообедать и покурить, в тринадцать пятнадцать все собираемся возле входа в павильон.
– Пойдемте, – позвала Маню улыбчивая гримерша, – я вас провожу. У нас, между прочим, отличный буфет. И можно попросить, они кофе сделают в кофемашине. Хотите?
– Я домой хочу, – призналась Маня в спину гримерше. – Я думала, это все быстро будет…
– У нас на самом деле всегда быстро! Что-то у них случилось, напряжение, должно быть, скакнуло.
– Наверняка скакнуло, – сердито согласилась писательница. – Или упало! Теперь большой вопрос, когда они его поднимут.
Гримерша оглянулась на нее. Она была небольшого роста, очень изящная, здоровенная Маня возвышалась за ней, как гигантский сухогруз за лоцманской лодочкой в проливе.
Пролив, то есть коридор, заполнялся людьми, которые волнами вываливались из студии.
– Марина! Марина, можно селфи?..
– А мне автограф для мамы, она с детства вас читает!
– Ой, и моя читает, ей послезавтра семьдесят пять, вы вот тут черкните «С днем рождения!»…
– Марина, а по телевизору вы старше!
– А вы еще будете писать про Нику? Как ее? Ника Акимова! Я так ее люблю, напишите еще, Марина!..
Гримерша потянула писательницу за рукав:
– Сюда, сюда! Извините нас, пожалуйста!..
Захлопнулась одна дверь, открылась другая, и Маня оказалась в той самой комнате, где были ее вещи и где ждал…
– Волька, нельзя! Отстань! Нельзя, тебе говорят!
Небольшая белая свинка на упористых коротких ножках с шумом сверзлась с дивана, помчалась и стала прыгать на Маню.
Пол от прыжков сотрясался.
– Он прекрасно себя вел, – заметила гримерша. – А сейчас от радости разошелся.
Свинка на самом деле была вовсе не свинкой, а Маниной собакой породы мини-бультерьер. Маня везде и всегда таскала Вольку за собой, даже в командировки! Если ее приглашали выступать в другие города, она первым делом выясняла, можно ли приехать с собакой.
И, если нельзя, отказывалась наотрез.
Александр Шан-Гирей, большой русский писатель и мужчина Маниной жизни, считал, что Маня на своей собаке совершенно помешалась.
Маня потрясла пса за передние лапы, половила за хвост, потаскала за острые уши и спросила гримершу, есть ли у нее собака.
– Погибла, – ответила та. – Попала под машину. Никак не решусь завести.
Маня сочувственно покивала.
Писательское неконтролируемое воображение тут же нарисовало жуткую картину: Волька попадает под машину, и Маня тащит его бездыханное тело, и плачет, а собачьи лапы свисают и болтаются как-то так, что совершенно ясно – уже не помочь, не спасти…
…Да что ты будешь делать!..
– Как вас зовут? – очень громко спросила Маня девушку и изо всех сил обняла живого-здорового Вольку. – Я даже не спросила!
– Инна.
– Как прекрасно! – возликовала Маня. – Мою любимую стилистку тоже зовут Инна!
– Она на телевидении работает?
– По-моему, и на телевидении тоже!
– Тогда, должно быть, я ее знаю. Мы ведь все друг друга знаем.
– Инночка, а вы не знаете, есть ли надежда, что этот самый пульт починят?
Девушка засмеялась:
– Ну, конечно, починят! Другой вопрос – когда. Вот этого, наверное, никто сейчас не знает, даже инженеры.
Маня поняла, что влипла.
Издательница Анна Иосифовна, следившая за Маней, как мудрая орлица за птенцом-недоумком, «настоятельно рекомендовала» ей отправиться в «спокойное место» и дописать наконец давно обещанную книжку.
Она вчера так и сказала Мане, когда та пришла в издательство писать явку с повинной:
– Манечка, настоятельно рекомендую тебе уехать в устроенное, удобное место, собраться с силами, хорошенько поработать и сдать роман хотя бы к середине лета. Иначе мы опять не успеем к ярмарке!
«Настоятельная рекомендация» означала на самом деле строгий приказ.
– Ты полгода проболталась в Москве без всякого дела, – Анна смотрела прямо на нее и не улыбалась, Маня сидела на краешке кресла, ссутулившись и время от времени вытирая о джинсы потную ладонь. – Ну, если не считать делами твои телевизионные марафоны! Отправляйся и принимайся за дело.
Маня принялась суетливо врать, что как раз собиралась отправляться, ей только нужно обязательно заехать в банк за наличными, а это получится исключительно в среду, и корм купить для Вольки, а то он в деревне с голоду пропадет, так что в четверг она купит корм, так что в пятницу… или в крайнем случае в субботу.
Анна слушала недолго.
– Значит, решено, – подкрепляя слова, она легонько хлопнула по столу узкой ладонью, в солнечном луче полыхнул необыкновенный перстень. – Завтра Гена отвезет тебя на моей машине, чтобы не связываться с расписанием поездов. Наличные тебе сейчас выдадут в бухгалтерии, я распоряжусь. Корм для твоей милой собаки Гена купит завтра по дороге. Напиши вот тут, какой именно нужен.
…Таким образом, все пути к отступлению оказались отрезаны.
Утром явился водитель Гена, почти столь же ослепительно прекрасный, как и его лимузин.
На белоснежном кожаном сиденье лежал огромный букет влажных роз и стояла легкомысленная корзиночка с крышкой.
– От Анны Иосифовны, – пояснил Гена.
В корзине оказались лоточек с первой клубникой, кусок сыра, ломоть розовой, со слезой, ветчины, завернутый в пергаментную бумагу, палка салями, еще теплые белые булочки и бутыль красного вина.
…Ну, Анна, ну, затейница!..
Все это было бы просто прекрасно, если б Маня не дала давным-давно обещания сняться в этой самой кулинарной программе с Толяном Истоминым, где только что забуксовали какие-то пульты!..
И вот все наоборот, просто ужасно – Гена, розы и угощение ждут в машине.
Волька ждет в гримерной.
Анна на шестом этаже издательства ждет отчета о прибытии писательницы в деревню.
А Маня застряла на съемке неизвестно на какой срок!..
– А как узнать, скоро починят? – Она перестала чесать Волькину спину и с надеждой посмотрела на гримершу. – Может, мне сбегать в эту самую аппаратную?.. Поторопить?..
– Выгонят вас оттуда, Марина!
– Я писательница, меня просто так не выгонишь. Я не уйду.
– Сделать вам кофе из кофемашины?
…Почему-то на телевидении все непременно уточняют, что кофе из кофемашины!.. Как будто у них бывает еще какой-то!..
То ли дело в издательстве!
Анна Иосифовна в незапамятные времена организовала в самом укромном и недоступном для посторонних уголке солидного многоэтажного здания не то «чил-аут», не то «лофт» – в общем, нечто необыкновенное.
Поставила широкие диваны и разлапистые кресла, понавесила роскошных драпировок, настелила дорогих ковров, где-то отыскала турку, в которой до сих пор варит превосходный кофе «по-восточному» – в горячем песке.
Кофемашины Анна презирала, как нечто примитивное, массовое.
Она признавала только настоящее, качественное и превосходное!..
– А можно чаю? – попросила Маня и опять принялась за Вольку. – С лимоном и сахаром. Сахару побольше!..
– Вы едите сахар?! – ужаснулась гримерша Инна. – Это же нельзя и вредно очень! Сейчас никто не ест сахар и глютен!
– А я потребляю в больших количествах, – объявила Маня. – Мы пока на улицу выйдем, пописаем.
– Зачем же на улицу? – совсем потерялась девушка Инна. – Я вас в туалет провожу…
Маня взглянула на нее и захохотала.
Писательское буйное воображение моментально нарисовало картину, как она выходит на стоянку, запруженную машинами и людьми с сигаретами и бумажными кофейными стаканчиками, деловито расстегивает штаны, оглядывается в поисках места поудобнее, присаживается и…
– Я собаку выведу, – Маня хрюкнула и опять захохотала, – вы уж про меня так плохо не думайте!.. Я чокнутая, но еще не окончательно!
Они выбрались из помещения – очень много людей, очень длинные коридоры, очень неожиданные повороты и очень крутые лестницы – на воздух.
Оказалось, что день в разгаре, солнышко светит, на небе облака, а на деревьях листва.
…В съемочных павильонах всегда отчего-то создается впечатление, что за окнами зима и ночь.
Небольшая толпа, состоящая исключительно из мужчин, раздвинулась, пропуская ее с собакой, и тот самый, у которого улыбка виднелась из-за камеры, отсалютовал, приложив ладонь к бейсболке.
Должно быть, операторы вырвались на волю, покуда инженеры чинят… что там они чинят?..
Волька навострил и без того остроугольные уши и натянул поводок – почуял уличные запахи и голубей.
Он терпеть не мог голубей и не успокаивался, пока не разгонял всех до единого, оказавшихся в поле его зрения.
Какой-то человек доставал из салона «Порше» нарядную коробку. Маня прошла было мимо, а потом оглянулась – уж больно хороша и задириста была машина! Над номером, вполне обыкновенным, красовалась еще одна табличка, один в один как номерная, но с надписью «ТОЛЯН».
Должно быть, знаменитый шеф прикручивает свое имя ко всему, что попадается ему на жизненном пути.
На кителе тоже было написано «Анатолий Истомин», очень красиво.
– Волька, не тяни так!..
Но пес тянул, и Мане пришлось проделать некоторое расстояние неуклюжим аллюром – левая нога, на которую она в прошлом году сильно упала, все еще давала о себе знать.
Волька разогнал голубиную стайку и наметил следующую цель – заросли сирени на краю гигантского асфальтрованного стояночного пространства.
Кусты шевелились и трепетали от воробьев.
Влекомая Волькой Маня почти врезалась в кусты и воробьев, бросила поводок и разрешила:
– Наслаждайся!
Пес только того и ждал: с треском полетели в стороны сухие ветки, воробьи плеснули в разные стороны, с березы во все горло каркнула ворона, кусты заходили ходуном.
Маня вздохнула.
Нужно бы Гене сказать, что они задерживаются на съемке, и пусть сам звонит Анне Иосифовне!
Или, может, отъесть немного ветчины от того невозможно аппетитного куска, который ожидает в машине?..
