Впрочем, если отъесть, кусок уже не будет таким нарядным и по-магазинному свежим!
А ведь смысл гостинца вовсе не в куске ветчины!
Смысл не только ветчины, но и жизни, считала Маня, в том, чтобы приехать домой, скинуть туфли, расшвырять надоевшую за день «городскую» одежду, умыться, – и непременно ледяной водой! – напялить льняное платье до полу, выдать Вольке фураж, затеплить лампочку на веранде и только после всего этого развернуть хрустящий пергамент, достать белую булку, распластать на ней толстый ломоть ветчины и…
…«Ты вся состоишь из дурацких фанаберий! – хватался за голову мужчина ее жизни и большой русский писатель Александр Шан-Гирей. – Ты ничего не можешь сделать по-людски, тебе обязательно нужно наворотить вокруг любой ерунды… историю с продолжением! Ты рубль не в состоянии из кошелька достать просто так, ты должна себе объяснить, откуда у тебя в кошельке взялся рубль, почему он олимпийский, как он к тебе попал, кто до тебя держал его в руках и как его чеканили на Монетном дворе!»
«Ну и ладно, – оправдывалась Маня, – ну и что? Ничего же нет плохого! Мне просто так интересней!»
«Прекрасно! – восклицал Алекс. – Тебе так интересней, а меня уволь, уволь! Я устал от твоих благоглупостей!»
– Я устал от твоих приставаний! – громко сказали совсем рядом, за кустами, в которых продолжал резвиться Волька. – Зачем ты сюда-то приперлась?! Сидела бы в своем Пятигорске, ты ж его обожаешь, жить без него не можешь!
Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.
Как?!
И он здесь?!
Объясняется с кем-то в сирени?!
– Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!
…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!
– Толь, да я просто так прилетела, – сказал женский голос очень грустно. – Скучаю я. Столько лет…
– А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!
– Какой ресторан? – словно бы оживилась женщина.
– Такой! «Васильки», помнишь?
– Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!
– Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!
– Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!
– А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!
– Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!
– Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили – и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!
Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.
На Маню он не обратил никакого внимания.
Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину – все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..
Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.
Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.
– Марина Алексеевна! Чаю не хотите?
Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.
– А откуда у вас чай, Гена?
Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.
– У нас с собой всегда небольшой несессер. – И он принялся возиться внутри. – Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.
– Никаких сомнений, – пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.
В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.
– Вот эти с лососем, – проинформировал Гена, – а вот эти с огурцом.
…Ну, Анна, ну, затейница!..
Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала – жизнь улучшалась на глазах.
Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.
Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне – должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!
Полная дама обмахивается веером – и впрямь сегодня душновато.
Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..
Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.
– Я сама отгоню! – крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.
Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора – там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:
– Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..
– Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…
– А марал на Алтае как на Димана попер?!
– Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…
Маня попивала чай и улыбалась – ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.
Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!
…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу – придумывать истории и писать.
Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.
Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.
Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!
Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…
Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место – что может быть лучше!..
…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, – устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. – Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо – кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость – правду и ничего кроме правды!»
Маня соглашалась с ним во всем – конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..
…Не в лютиках дело!
Писательница Покровская искренне верила: каждый человек – что самый настоящий, что книжный – живет так, как он сам себе придумал.
И если жизнь испытывает на прочность – на изгиб и на излом, – самое главное… не сдаваться.
Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю – и все получится.
Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.
По крайней мере, Мане так казалось…
Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:
– Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!
– Вот и отлично, – бодро сказал водитель Гена. – А то Анна Иосифовна беспокоится.
Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.
Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь – нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..
В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол – Мане хотелось проверить некую теорию.
В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…
Маня хихикнула.
На другой было красиво написано «ТОЛЯН».
Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.
– Вы заблудились? – с ходу начал он, завидев Маню. – Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.
– Прекрасно, – похвалила Маня директора.
– Нам бы с вами договор подписать, – продолжал парень озабоченно. – Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.
– Да я подпишу, не переживайте.
– Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.
– Меня давать можно.
Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».
– У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.
– У себя.
– А Эдик коробку принес? Из багажника?
– Вроде принес, но ты у самого спроси!
Тут всунулась писательница:
– А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?
И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.
– Когда как, – наконец признался директор программы.
– Но в целом ничего, бывает хуже!.. – подхватила редакторша. – Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!
– А мне бы автограф, – сказали рядом. – Можно?..
Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.
– С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…
– Да не ваш, – немного обиделась хорошенькая девушка, – мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?
Маня покраснела до ушей.
Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа и телевизионной звезды, а ты кто такая?!
– Я зайду, да? – и хорошенькая протиснулась плечиком.
– Нет, извините, – опомнился Саша. – К ведущим в гримерки заходить нельзя.
– А может, мне можно? – улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. – Ну, пожалуйста!..
