Тут вмешалась редакторша:
– Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.
– Я все-таки зайду, – решила хорошенькая, не слушая. – Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!
– Да нельзя же!..
– Вы из массовки? – вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.
– Почем вы знаете?
– Красивая очень, – объявила Маня, увлекая девушку за собой. – И нарядная. Здесь таких не бывает.
Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.
– Да самая обычная, – произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. – Платье как платье. А что такое?
Маня продолжала увлекать ее по коридору.
– Понимаете, – принялась задушевно объяснять она, – здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!
Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.
– Разве вы такая?..
– Нет, – согласилась красавица, – совсем не такая! А как вас зовут?
– Марина Покровская, – представилась Маня. – А вас?
– Соня Крузенштерн.
– Какое красивое имя! – Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. – Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?
– Да, да! Где шеф Толян ведущий!
– Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.
Маня скроила улыбку и бросилась наутек.
– Спасибо вам, Марина, – сказал догнавший ее директор Саша. – А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!
Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.
– Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? – вдруг удивился Саша.
– Она на меня и не смотрела, – объяснила Маня. – Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..
Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:
– Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! – Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором – пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. – Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..
– Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!
– Коробку, – не моргнув глазом, сказала уборщица. – А кто ее туда бухнул, понятия не имею!
– Куда?!
– Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..
– Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.
– Да говорю же, не я ее туда определила!..
Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.
– Как ее зовут? Уборщицу?
– Вообще, Кора, – Саша улыбнулся. – Конкордия – полное имя.
– Впишу в роман, – решила писательница Покровская. – И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.
– Почему?!
– Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.
– Вы внимательная.
– Работа такая, – пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.
Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.
Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.
– Вот скажите, – тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, – ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?
– А как же говорить? – удивилась Маня из-под облаков штукатурки.
– Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.
– А если баран – женщина, стало быть, баранка, – подхватила Маня, – или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.
– Вы шутите? – уточнила Инна спустя некоторое время. – Да?..
– Да, – призналась Маня, – шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.
– А все сейчас говорят, что…
– Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! – вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. – Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!
– Что вы говорите? – опять уточнила Инна.
– Ничего, – буркнула Маня. – Я молчу. Вам послышалось.
– А как же говорить-то?
Маня вздохнула.
В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша – видимо, нынче правильно говорить «гримерка» – вышла, чтоб узнать, «когда начнут».
Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.
Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.
Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…
Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.
Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.
Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.
Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».
Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.
Маня вытянула шею и тоже посмотрела.
Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.
Борода торчала, как у казненного стрельца.
Рядом на полу валялась диванная подушка.
Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.
– Стойте! – закричала Маня Поливанова. – Стойте, что вы делаете?!
И стала протискиваться вперед.
Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.
Все отшатнулись в разные стороны.
Маня подошла и наклонилась.
Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.
– Вызывайте все службы, – отчеканила Маня. – Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.
Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.
– Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!
– Еще не хватает!
– Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось – прокуратура, врачи, менты, следаки!..
– Маня, прошу тебя говорить по-человечески.
– Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!
– Ты писатель. – Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. – Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.
– Что вы, – перепугалась писательница Покровская, – не нужно себя посвящать… заботам…
– Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.
– Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.
– Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.
– Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!
– Да, – вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. – Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.
– Чего не понимать?! – тяжко поразилась Маня. – Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?
– Станок первопечатника – это я, – продолжала Анна тем же тоном. – Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!
Маня смотрела на издательницу во все глаза.
Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.
– Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.
– Кто… не станет? – осторожно спросила Маня.
Анна махнула рукой с досадой:
– Какие глупости ты спрашиваешь!
– И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?
– Вселенная, – отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. – Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.
Воцарилась пауза.
– Анна Иосифовна, – наконец заговорила изумленная Маня. – Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?
