– И неплохо ведь живешь, мам.
– Неплохо, – соглашается та, – но Юрчик наш не пьет почти, а тут, Эля!
– Мам, ну что? Не я же в него водку заливала.
– Ага. Это твой непутевый папаша взялся мне зятя спаивать! Ух, я дома ему задам!
– Не надо. Не ругайтесь. И давай уж садись, а то придется простой оплачивать.
– Тогда до скорого, – мама крепко меня обнимает, ведет носом, принюхиваясь: – Ты что, смолила, Элька?
– Да ты что?! – округляю в праведном гневе глаза. – Это я от Борисыча прокоптилась.
– Смотри мне!
– Ой, все! Мне не пятнадцать.
– Ладно, не злись. Ты помнишь, что мы на Янтарный собирались? Хочу новую мормышку попробовать в деле.
– Помню, – уверяю я. – Созвонимся ближе к выезду, ладно? Может, к нам и Любовь Павловна присоединится.
Родители, наконец, уезжают. Беру хорошенько вмазанного свекра под руку и веду к дому, где нашего возвращения ожидает взволнованная свекровь.
– Вот это погуляли! – качает головой.
– Да уж. – Со смешком передаю Игоря Ивановича в надежные руки супруги. – Мишка спит?
– Да, Элечка, уложили.
– Спасибо. Я тоже, наверное, пойду. Или надо помочь убраться?
– Да я уже справилась. Иди, моя хорошая, отдыхай.
Вымученно улыбнувшись, поворачиваюсь к лестнице на второй этаж. Поднимаюсь вверх под тихие голоса родных. О чем, интересно, они беседуют? Игорь Иванович ведь лыка не вяжет!
Наша спальня и детская расположены по правую сторону от лестницы. Спальня свекров и кабинет – по левую. На цыпочках захожу к себе. В комнате такой перегар, что самой опьянеть можно. Первым делом распахиваю окно. Между перспективой замерзнуть к утру или задохнуться я выбираю меньшее из зол. И только потом бесцеремонно расталкиваю мужа:
– А? Что? – подслеповато щурится тот.
– Ты всю кровать занял. Ляг нормально.
Дождавшись, пока Юра перевернется так, чтобы и мне было куда лечь, достаю из-под подушки ночнушку и иду в ванную. И вот тут моя выдержка резко заканчивается. Тело охватывает озноб. К горлу подкатывает колотящееся сердце, уши закладывает, как при подъеме по серпантину. Трясущимися пальцами кое-как расстегиваю брючки, а вот жемчужные пуговички на блузке ни в какую не поддаются. Обидная неудача, которая для меня становится последней каплей. Сползаю по стенке на пол и вою, заткнув рукой рот.
Чтоб тебя пронесло, Георгий Борисович! Чтоб тебе мои креветки по-азиатски вышли боком.
«Если биоматериал перепутан на этапе ЭКО, где гарантия, что была взята твоя яйцеклетка?»
Вот зачем он это сказал? Я же теперь… Я с ума сойду! Он этого добивался? Даже если я сдам анализы завтра, результаты будут готовы только через несколько дней. И все эти дни я буду мучиться. Господи, ну вот зачем я вообще это затеяла? Зачем, а? Жила бы себе дальше и горя не знала, так нет! Ох, Эля…
Кое-как заставляю себя подняться. Раздеваюсь до конца, не глядя на себя в зеркало, делаю погорячей воду. Но, кажется, даже кипяток не справится, не растопит сковавший мое тело лед. Надеваю ночнушку и иду к сыну, по дороге убеждая себя, что это просто какая-то ошибка. Так ведь не бывает. Не может быть! Чтобы тот, кого я выносила и выкормила, оказался чужим ребенком. Хотя бы потому, что после этого он уже мой! Родной, сладкий, любимый… И я никому, никому его не отдам. Даже если вдруг выяснится… Нет! Этому не бывать.
Толкаю дверь в детскую и замираю в дверях. Не я одна решила проведать сына. Возле кроватки Мишки сидит его драгоценный отец и осторожно, боясь разбудить, перебирает темные волосы. Зажмуриваюсь. В груди сладко щемит. Подхожу ближе. Пушистый ковер скрадывает звук моих шагов, так что Юра вздрагивает, когда я легонько касаюсь его плеча. Глядит на меня снизу вверх блестящими больными глазами.
– Я никогда тебе не изменяла. Никогда.
– Я знаю. Наверное… знаю.
Муж тянет меня за руку вниз, чтобы я тоже присела. Послушно сползаю на ковер. Прислоняюсь к его плечу, касаюсь холодными губами виска.
– Давай прямо завтра пересдадим анализы? Должно быть, случилась какая-то чудовищная ошибка!
– Не хочу, – трясет головой Юра.
– Почему?
– Не хочу, и все! Пока я не знаю правды, остается шанс…
Он резко встает. Чуть не падает, хватается за тумбочку, опрокинув ночник. Мишка дергается. Я бросаюсь к сыну:
– Тщщ, – напеваю, поглаживая того по выпяченной маленькой попке.
– Прости. Не хотел.
– Иди, проспись! – цежу я. Благо Мишку не так легко разбудить. Повозившись, он лихо переворачивается на другой бок и спокойно спит себе дальше. А Юра, психанув, уходит. Впрочем, даже пьяному ему хватает ума не грохать дверью. Прижимаю дрожащие пальцы к вискам. Пусть он что хочет делает, а я не могу прятать голову в песок, делая вид, будто ничего не случилось. Я прямо завтра поеду в лабораторию. Вот только непонятно, что делать, если вдруг окажется, что Мишка мне не родной. А если у меня его отберут? Боже! Ведь я понятия не имею, на чьей стороне закон в таких случаях! Что, если Мишку отдадут биологическим родителям? Что, если у каких-то чужих людей растет мой биологический сын? Истерика, над которой я с таким трудом обрела контроль, вырывается на волю.
Я вываливаюсь из детской, как пьяная, хотя вообще не пила сегодня. Захожу в спальню, не глядя на Юру, нахожу телефон и выхожу с ним на балкон, набирая номер, по которому я сто лет не звонила. Хоть бы Пятс его не сменил!
– Эльвира Валерьевна, ну ты вообще на часы смотрела? – раздается в трубке сонный голос с протяжным эстонским прононсом.
– Привет, Матиас… Извини, вопрос жизни и смерти.
С Матиасом мы одногруппники. Я так и не доучилась, а он, молодец, получил вышку и подался в бизнес, основанный еще его отчимом. С тех пор сеть принадлежащих их семье диагностических центров здорово разрослась и вышла далеко за пределы нашего края.
– Ну что там у тебя? Так и знай, я уже одним глазом сплю.
– Скажи, пожалуйста, насколько реален такой сценарий…
Сбиваясь и перескакивая с одного на другое, выкладываю Пятсу свою историю. Где-то на середине рассказа ко мне на балконе присоединяется Юра. Внимательно вслушиваясь, крутит у виска пальцем и отворачивается к морю, возвышаясь на фоне затянутого кобальтовыми тучами неба.
Матиас долго молчит. Что взять с эстонца?
– Ну?! – нетерпеливо подгоняю его. – Что скажешь?!
– Эля, если ошибка подтвердится – это охренеть каких масштабов ЧП.
– Думаешь, я этого не понимаю?! Лучше сориентируй, что делают в таких случаях!
Обычно спокойная, сейчас я с трудом контролирую голос.
– Понятия не имею. Мы с таким не сталкивались. Но по закону матерью является та, которая выносила ребенка. Поэтому, кстати, ваши женщины так боятся прибегать к услугам сурмам.
Я с шумом выдыхаю. Ноги подкашиваются. Не чувствуя холода, я опускаюсь в плетеное кресло. И без сил подставляю ветру лицо, чтобы он остудил кипящие в голове мысли.
– Что же мне делать, Пятц?
– Для начала выдохни и просто пересдай тест. А там уж будем разбираться по ходу дела.
– А если окажется, что мне подсадили чужой эмбрион? – Юра резко оборачивается. Смотреть на него страшно. Глаза горят, волосы всклочены, грудная клетка дергается, как будто он сейчас схлопочет инфаркт.
– Все будет зависеть от вас. Что вы решите? Станете ли поднимать кипиш, выяснять, что стало с вашими эмбрионами, обращаться в надзорные органы. И так далее. Но я тебе даю девяносто девять и девять десятых процентов за то, что до этого не дойдет. Такие ошибки исключены. Все процессы в лаборатории доведены до автоматизма, образцы тщательно промаркированы и…
– Когда я сдавал сперму, в лаборатории случилось короткое замыкание, – вдруг подает голос Юра. – Компьютер перезагрузился. Может быть… – он осекается, не в силах договорить, и со всей дури лупит кулаком в стену.
– Ну что ты делаешь? – чуть не плачу я, вскакивая с кресла. Ловлю его руку и, не отрывая трубку от уха, собираю языком выступившие на костяшках алые капли крови.
– М-да уж, Эля, – вздыхает Пятс, – умеете вы взбодрить. Давай, погребайте утром. Лично вами займусь. К девяти будет нормально?
– Да! Спасибо, Матиас.
– Давай, до завтра. Все будет хорошо, не накручивай себя попусту.
Рука с зажатым в ней телефоном безвольно падает вниз.
– Боже, Элька, ты прости меня, малышка. Прости…
Юра берет мое лицо в ладони, стирает большими пальцами слезы. Оказывается, я все же заплакала.
– За что, Юр?
– За то, что я так на своем зациклился.
– Да уж неудивительно, – всхлипываю я. – Такой себе вышел подарочек! Ты тоже меня прости.
Тянусь к его рукам, и пофиг на жуткий перегар, что от него исходит. Все, наконец, правильно. В его объятьях мне ничего не страшно. Он мой дом, он моя защита. Вместе мы вообще, кажется, все на свете сможем преодолеть.
– Давай в дом, Элька. Ты совсем околела.
И правда… Возвращаемся в спальню. Юра укутывает меня в теплое одеяло.
– Побудь со мной, – прошу я.
– Обязательно. Сейчас только в душ схожу, приду в чувство. – Юра морщится. – Но сначала тебе сделаю чай. Подождешь?
Выдавив вымученную улыбку, киваю. Что мне остается? Только ждать. Мужа. А потом результатов теста. Юра идет к двери, но, не дойдя до цели, возвращается. Открывает комод, что-то там ищет. Чертыхается. Подходит ко мне, опускается на одно колено и натягивает мне на ноги толстые шерстяные носки. С глаз капает. Одна тяжелая соленая капля, другая… Боже мой, я не знаю, что буду делать, если это все потеряю! Если я потеряю его…
– Не плачь, Элька. Я дурак. Дурак, да?
– Нет. Иди, – понимая, как Юре тяжело, не хочу, чтобы он взваливал на себя еще и то, с чем, наверное, могу сама справиться, – ты чай хотел заварить.
– Ага. И в душ. Воняю я, наверное, жутко.
– Да уж ничем не хуже, чем после прошлогодней охоты, – смеюсь я, наморщив нос.
Юра улыбается:
– Люблю тебя, неженка.
– А я тебя.
Муж уходит, я потуже запахиваю на груди одеяло. Комната выстудилась быстрей, чем я этого ожидала. Устраиваюсь поудобнее. Какой бесконечный, какой тяжелый день. Веки наливаются свинцом, тяжелеют…
– Эй, Элька, да ты спишь!
– Нет. Давай свой чай, – мурчу я, не открывая глаз. Юра хмыкает и осторожно, чтобы не обожглась, вручает мне в руки чашку.
– Пей и в кровать ложись, а то я не уверен, что дотащу тебя в таком состоянии.
– Вот уж не надо и пытаться. Мне еще тебе руку обработать надо, наверное, – спохватываюсь.
– Сам себя покалечил – сам и полечу. Мудак психованный. Это ж надо было? Послезавтра три плановых… – злится мой обожаемый муж.
– Сильно приложился?
– Суставы целые. А там заживет. На крайняк уколю обезбол. Не переживай.
Легко сказать – не переживай. А ведь от его золотых рук, без всякого преувеличения, зависят чужие жизни. Юра – хирург от бога. Я так им горжусь! Сама-то я так ничего и не достигла в этой жизни, так что успехи мужа воспринимаю почти как свои собственные.
Пью чай. Юра плещется в душе. Нет, я так не могу. Может, я и не врач, но вот медсестра из меня получилась довольно-таки неплохая. Отставлю чашку и решительно иду в ванную. Юра оборачивается и замирает с занесенным над головой полотенцем, устремив на меня вопросительный взгляд.
– Я за аптечкой.
– Да тут фигня. Банеоцином засыплю.
– Трусы надевай, – закатываю глаза. – Он у нас хоть есть?
– Еще бы. Чем, по-твоему, я Мишке коленки лечу?
Улыбаюсь. После сегодняшней встряски такие вот привычные разговоры успокаивают. Напоминают о том, почему мы вместе. И что связывающие нас узы прочны.
– Да он вроде давно не сбивал коленок.
– Ага. Кое-кто в нашей семье имеет отличную координацию. Мишка отлично управляется с самокатом. Я так в два года не мог.
– У тебя был самокат? У меня не было.
Нужное лекарство искать не приходится. Флакон стоит на самом видном месте. Вынимаю крышку зубами, поднимаю взгляд и… утопаю в голодном взгляде мужа.
