Он вглядывается мне в лицо, на миг его взгляд задерживается на губах. Хоть сердце под этим взглядом и начинает стучать с перебоями, я пользуюсь моментом и бью его коленом в пах. Точнее, пытаюсь ударить. Даже не моргнув, он перехватывает мое колено, дергает – и в следующий миг я приземляюсь задницей на пол, а незнакомец всей своей тяжестью обрушивается на меня сверху. Его длинные ноги пригвождают меня к полу, локоть упирается мне в горло. Вот теперь и вправду не могу дышать!
Хватая ртом воздух, упираюсь обеими руками ему в плечи – но не могу сдвинуть ни на дюйм. Он насмешливо смотрит на меня сверху вниз.
– Не очень-то это вежливо, – замечает он. – Врываться в чужой номер, да еще и лупить хозяина по яйцам!
Ответить не получается: он перекрыл мне доступ воздуха. Снова пытаюсь сбросить его с себя – и опять безуспешно. Боже, до чего же он сильный! Я-то считала, что умею драться. Дядя тренировал меня с пяти лет. Но вот, пожалуйста, лежу под незнакомцем плашмя, вдавленная в пол его могучим телом, и ничего не могу сделать.
Впрочем, нет. Кое-что могу.
Еще один важный урок, который преподал мне дядя: чтобы победить в бою, используй любое преимущество. Запрещенных приемов не бывает. А у женщины, которая дерется с мужчиной, есть в запасе один безотказный прием.
– Не могу сказать, что об этом жалею, – выдавливаю я, сипя от недостатка кислорода. – Результат меня устраивает.
– Результат? – подозрительно переспрашивает он.
– То, как ты на мне разлегся.
Я бесстыдно улыбаюсь – и ловлю в его глазах отблеск интереса.
– Пожалуй, такая поза мне по душе, – добавляю я, когда удается втянуть в себя немного воздуха. – Поначалу ты меня не заинтересовал, но теперь… – И приглашающе приподнимаю бедра.
Он замирает, приоткрыв рот. На краткий миг его тело мне отвечает – бедра движутся навстречу моим.
А потом он разражается смехом.
– Хороший ход! – Он приближает губы к моему уху, и пульс у меня пускается вскачь. – Если я позволю тебе встать, обещаешь не махать руками и ногами?
– А ты? – парирую я.
Все еще смеясь, он поднимается, подбирает с пола мою винтовку. Пока разглядывает серийный номер, я встаю, кипя от негодования, поправляю на себе майку. Наконец мне представилась возможность оглядеться, однако смотреть тут особо не на что. Простыни на кровати скомканы – должно быть, из-за того, чем он со своей «гостьей» занимался тут до моего появления. Не знаю, ревновать или посочувствовать неизвестной жертве чар этого красавца.
Коммуникатор на тумбочке, черная куртка на спинке стула возле окна, пара черных ботинок у дверей. Вот и все. Никаких намеков на то, кем может быть этот незнакомец. На площади среди празднующих я его не видела – и это странно. Зачем он приехал в Хамлетт, если не на День Освобождения? Случайные проезжающие у нас здесь редко встречаются. К западу от Округа Z все ушло под воду, на побережье поселений нет. Система пытается освоить эту территорию заново, но всякий раз новые города и поселки стирает с лица земли очередное землетрясение.
Бросив взгляд на незнакомца, пробую заглянуть в его сознание – но щит у него непробиваемый. Любопытно. У большинства примов щитов нет, а если и есть, то совсем слабенькие. Значит, этот человек – мод, или военный, или гражданский прим, для каких-то неизвестных целей овладевший искусством надежно защищать свои мысли.
Винтовку незнакомец держит уверенно, хотя и не берет меня на прицел. Просто стоит и не сводит с меня опасных голубых глаз.
– Может, пробьешь по коммуникатору серийный номер, убедишься, что я не преступница, и дашь мне пойти своей дорогой?
– А может, мне просто тебя пристрелить и пойти своей дорогой самому? – отвечает этот наглец.
– Ох, боюсь-боюсь! – Я упираю руки в бока. – Ну давай. Стреляй. Избавь меня наконец от своего общества.
Он качает головой, по-прежнему не спуская с меня глаз:
– Как тебя зовут?
На этот вопрос неожиданно отвечает чужой голос из коридора:
– Рен!
Не то чтобы «отвечает». Просто там, за дверью, мой незадачливый любовник устал ждать и отправился на поиски.
– Рен! Ты еще там?
Я слышу, как солдат проходит мимо нашей двери и сворачивает за угол. Его шаги стихают.
– Похоже, тебе пора, Рен, – усмехается незнакомец. – Беги скорее, пока твой приятель тебя не застукал.
– Он мне не приятель, и без винтовки я отсюда не уйду.
Чуть помедлив, он берет винтовку за ствол и протягивает мне прикладом вперед.
Перекидываю ремень через плечо и решительным шагом направляюсь к двери.
– Приятно было познакомиться, сукин ты сын, – бормочу я, не оглядываясь.
Спину мне щекочет его смех.
Коридор, по счастью, пуст – и я со всех ног бегу по лестнице на первый этаж. Но уже у выхода снова слышу свое имя:
– Рен, подожди!
Я проглатываю стон. Солдат спускается за мной следом.
– Ты же обещала не убегать! – говорит он, и в его глазах читается разочарование.
– Извини, – тяжело вздохнув, изобретаю на ходу пристойное объяснение: – Просто не выношу долгих прощаний.
Его лицо смягчается.
– И в любом случае мне пора. Прошлой ночью ураган снес забор на ранчо, и, если завтра я не встану с рассветом и его не починю, от дяди мне достанется.
– Мне нужно снова тебя увидеть. Может быть, в следующем месяце удастся получить увольнительную?
– Что ж, ты знаешь, где меня найти, – легко отвечаю я, думая, что, скорее всего, новую увольнительную он не получит еще долго. И к тому времени успеет забыть обо мне.
Будем надеяться.
Всегда есть риск, что какой-нибудь влюбленный дуралей ухитрится поменяться назначениями с другим солдатом и получит постоянное назначение в наш округ. Но вряд ли я так уж хороша в постели.
– Какой у тебя ID?
Неохотно называю ID, и он забивает цифры в свой коммуникатор. Секунду спустя мелодично звонит небольшой аккуратный девайс у меня в кармане.
Солдат улыбается, демонстрируя ямочки на щеках:
– Это я!
Достаю коммуникатор и сохраняю его ID. Терпеть не могу эту штуку. Комм положено носить с собой постоянно, но этому правилу я следую, лишь когда в поселке появляются военные. Переписываюсь только с дядей Джимом и друзьями, и то по обязанности. Разумеется, ничего серьезного друг другу не пишем: для настоящих разговоров есть иные средства коммуникации. Ни один мод в здравом уме не станет использовать для связи устройство, произведенное Системой. Каждое слово, сказанное или напечатанное, записывается, и десятки оперативников Разведотдела день и ночь изучают наши диалоги в поисках чего-нибудь подозрительного. То же верно и для Нексуса, нашей интернет-сети. Только идиот станет вести откровенные разговоры в интернете.
– Я тебя провожу, – предлагает солдат.
За дверями гостиницы слышится гул голосов. Играет живая музыка – какая-то незнакомая мне энергичная мелодия, должно быть, из списка Комитета по Коммуникациям. Любая песня, текст, рисунок, прежде чем их выпустят в народ, проходят цензуру Системы.
Мы выходим во двор. Здесь веет прохладный душистый ветерок – тот же, что час назад, когда мы незаметно отделились от танцующих и скрылись в гостинице. В воздухе витает аромат мяса на гриле и печеной кукурузы. Центральная площадь ярко освещена. Здесь собрался весь поселок; люди танцуют, болтают, то и дело музыку заглушают взрывы смеха.
Я сразу обращаю внимание на солдат. Десятки крепких, подтянутых людей в синей форме, при виде их меня охватывает беспокойство. День Освобождения – единственное время в году, когда многие из них получают возможность вернуться в свои округа, увидеться с родными и друзьями. По большей части они выглядят безобидно; и все же, на мой вкус, их здесь многовато.
Сидели бы лучше у себя в городе, а к нам не лезли! Натянутые улыбки и фальшивые любезности никому здесь не по душе. Даже примы терпеть не могут Генерала – деспотичного, безжалостного, одержимого желанием контролировать все стороны нашей жизни. По крайней мере, большинство примов. Встречаются, конечно, твердолобые лоялисты, готовые мать родную продать за одобрительный кивок этого человека или кого-нибудь из его приспешников. Один мерзавец-прим из нашего округа вполне буквально донес на свою мать, когда узнал, что она Измененная. Почти двадцать лет она успешно скрывала свои способности от всех, включая сына; а потом – одна-единственная оговорка, один злосчастный миг, когда она заглянула в чьи-то мысли, позабыв спрятать руки… и единственный сын сдал ее властям. Теперь он в Структуре и, как я слышала, делает успешную карьеру.
Впрочем, бывает и хуже. Существуют моды-лоялисты, которые служат Генералу в Санктум-Пойнте, нашей столице. Воюют против своих. Эти предатели живут там в роскоши – верность Генералу хорошо оплачивается.
Мое внимание привлекают радостные крики детей. Поворачиваюсь на шум и улыбаюсь. В нескольких сотнях ярдов от меня, на лужайке, деревенские ребятишки играют в салки. Водит худенькая девочка с ярко-рыжими волосами: старается осалить других, а те уворачиваются.
– Рен! – слышится веселый голос.
Не вполне твердой походкой подходит к нам Тана Арчер. Щеки у нее раскраснелись, глаза блестят: как видно, празднует вовсю! Грифф, отец Таны, управляет единственным баром на площади – и, похоже, она уже обильно угостилась собственным товаром.
– А я-то гадала, куда ты подевалась! – Понимающе усмехаясь, она переводит взгляд с меня на солдата. Широко улыбается нам обоим, а я чувствую, как она пытается со мной связаться.
У каждого телепата есть «сигнатура» – уникальный отпечаток его личности. Когда я была маленькой, дядя объяснил мне так: это поток энергии, в котором отражается само твое «я». Объяснить почти невозможно, пока не почувствуешь, но, один раз ощутив чужую сигнатуру, дальше будешь автоматически узнавать этого человека всякий раз, когда он запрашивает связь.
– Кажется, кто-то здесь был очень занят! – беззвучно поддразнивает меня Тана.
У меня в голове ее голос всегда звучит ниже, чем на самом деле. Однажды я спросила дядю, почему в телепатическом общении люди звучат совсем не так, как на слух. Он ответил: «А ты запиши свой собственный голос и послушай в записи. Непременно скажешь: “Это не я, у меня голос не такой!” Для собственных ушей мы всегда звучим иначе. Когда ты говоришь вслух, я воспринимаю твой голос так, как слышу сам. А когда мы общаемся телепатически, слышу его так же, как слышишь ты». Звучит странно, но, пожалуй, в этом есть смысл.
– Не надоело развлекаться с солдатами?
– А на что они еще годятся! – отвечаю я, и она отворачивается, пряча смешок.
Платье с длинными рукавами скрывает от любопытных глаз ее руки, но я знаю, что вены на них сейчас вздуваются и блестят серебром. Тана темнокожая, и вены у нее, когда сияют, выделяются еще ярче, чем у белокожих модов.
На мне майка без рукавов, но беспокоиться не о чем. Еще одна странность, о которой я расспрашивала дядю. Всякий раз, когда он пользуется телепатией, на руках у него, под кожей, ярко вспыхивают серебряные дорожки. А почему с моими руками такого не случается? Я засыпала дядю бесконечными вопросами – но на этот вопрос он толком ответить не мог. Просто пожал плечами и сказал: «Знаешь, хоть моды и существуют уже больше ста лет, мы очень многого о себе не знаем».
В этом проблема с Измененными: нет четких правил. Да, большинство из нас – «среброкровки» в самом прямом смысле: когда мы используем свои силы, вены у нас на руках светятся и отливают серебром. Но для очень немногих (и я в их числе) это правило не работает. Чем бы ни объяснялась эта аномалия, не стану отрицать, она… ну, не то чтобы я этим гордилась…
Но это бесценный дар.
Мод, способный применять свои силы совершенно незаметно для врагов, – ценное приобретение для Сопротивления.
Впрочем, когда меня впервые попытались привлечь к подпольной работе, дядя твердо ответил «нет». «Рен не будет подвергать себя опасности, точка». Но я росла, и ему становилось все труднее меня удерживать. Я упряма. И хотя люблю дядю Джима всем сердцем, решения принимаю сама.
Мы начали работать на подполье, когда мне было шестнадцать. Небольшие, несложные задания. Доставить груз из точки А в точку Б. Спрятать у себя на ранчо мода, тайком вывезенного из города или с шахт. Кровь закипает в жилах, стоит вспомнить, как много наших держат узниками в трудовых лагерях, рассеянных по всем округам…
– Еще не уходишь? – спрашивает Тана. – Мы с тобой и поговорить толком не успели. Не уходи!
Мой солдат улыбается:
– Вот и я ей то же твержу.
– Надо идти, – отвечаю я, пожав плечами. – Ты ведь знаешь дядю. Он небось уже прихожую шагами мерит, дожидаясь меня.
И тут же – легок на помине! – ощущаю сигнатуру Джима. Сильный толчок в сознание. Джим запрашивает связь, и я открываюсь ему навстречу.
– Уже поздно. Возвращайся домой. – Судя по голосу, он недоволен.
Я подавляю желание закатить глаза.
– Да-да, уже еду!
– Ну хоть на один танец останься! – упрашивает Тана.
– Правда не могу.
Честно сказать, я бы с радостью осталась и потусила с Таной, если бы ко мне не приклеился этот солдат. Как же все-таки его зовут? Макс, кажется… или Марк?
После того, что между нами было, спрашивать как-то неловко, так что я трогаю его за руку и говорю:
– Послушай… э-э… котик, все было очень здорово, честно, но мне пора.
Тана, кажется, опять готова покатиться со смеху.
– «Котик»?!
– Заткнись! Не могу вспомнить его имя. То ли Макс, то ли Марк.
– Он Джордан!
Ох, блин. Мне грозило крупно облажаться.
– Есть вопрос поважнее. Не знаешь, что за офигенно горячий и возмутительно наглый тип остановился у нас в гостинице?
– Не видела никаких горячих наглых типов. По-моему, сегодня заселялись только солдаты. Или, может, я его пропустила? Он военный?
– Понятия не имею. Но, поверь, ты бы запомнила его лицо.
Такое не забудешь! И подумать только, что досталось это лицо какой-то самодовольной скотине!
– Пф! Чтобы я запала на смазливую мордашку, она должна быть особенной. Красивые мужики мне, конечно, встречаются, но я их вообще не замечаю.
– Хочешь, отвезу тебя домой? – глядя на меня с надеждой, прерывает нашу молчаливую беседу Джордан.
– Не нужно. Я на байке.
Тана отходит на несколько шагов, чтобы дать нам попрощаться. Джордан, похоже, только этого и ждет.
– Вот упрямица! – говорит он ласково и сжимает мое лицо в ладонях. – Хоть поцелуешь на прощание?
