Я сразу обращаю внимание на солдат. Десятки крепких, подтянутых людей в синей форме, при виде их меня охватывает беспокойство. День Освобождения – единственное время в году, когда многие из них получают возможность вернуться в свои округа, увидеться с родными и друзьями. По большей части они выглядят безобидно; и все же, на мой вкус, их здесь многовато.
Сидели бы лучше у себя в городе, а к нам не лезли! Натянутые улыбки и фальшивые любезности никому здесь не по душе. Даже примы терпеть не могут Генерала – деспотичного, безжалостного, одержимого желанием контролировать все стороны нашей жизни. По крайней мере, большинство примов. Встречаются, конечно, твердолобые лоялисты, готовые мать родную продать за одобрительный кивок этого человека или кого-нибудь из его приспешников. Один мерзавец-прим из нашего округа вполне буквально донес на свою мать, когда узнал, что она Измененная. Почти двадцать лет она успешно скрывала свои способности от всех, включая сына; а потом – одна-единственная оговорка, один злосчастный миг, когда она заглянула в чьи-то мысли, позабыв спрятать руки… и единственный сын сдал ее властям. Теперь он в Структуре и, как я слышала, делает успешную карьеру.
Впрочем, бывает и хуже. Существуют моды-лоялисты, которые служат Генералу в Санктум-Пойнте, нашей столице. Воюют против своих. Эти предатели живут там в роскоши – верность Генералу хорошо оплачивается.
Мое внимание привлекают радостные крики детей. Поворачиваюсь на шум и улыбаюсь. В нескольких сотнях ярдов от меня, на лужайке, деревенские ребятишки играют в салки. Водит худенькая девочка с ярко-рыжими волосами: старается осалить других, а те уворачиваются.
– Рен! – слышится веселый голос.
Не вполне твердой походкой подходит к нам Тана Арчер. Щеки у нее раскраснелись, глаза блестят: как видно, празднует вовсю! Грифф, отец Таны, управляет единственным баром на площади – и, похоже, она уже обильно угостилась собственным товаром.
– А я-то гадала, куда ты подевалась! – Понимающе усмехаясь, она переводит взгляд с меня на солдата. Широко улыбается нам обоим, а я чувствую, как она пытается со мной связаться.
У каждого телепата есть «сигнатура» – уникальный отпечаток его личности. Когда я была маленькой, дядя объяснил мне так: это поток энергии, в котором отражается само твое «я». Объяснить почти невозможно, пока не почувствуешь, но, один раз ощутив чужую сигнатуру, дальше будешь автоматически узнавать этого человека всякий раз, когда он запрашивает связь.
– Кажется, кто-то здесь был очень занят! – беззвучно поддразнивает меня Тана.
У меня в голове ее голос всегда звучит ниже, чем на самом деле. Однажды я спросила дядю, почему в телепатическом общении люди звучат совсем не так, как на слух. Он ответил: «А ты запиши свой собственный голос и послушай в записи. Непременно скажешь: “Это не я, у меня голос не такой!” Для собственных ушей мы всегда звучим иначе. Когда ты говоришь вслух, я воспринимаю твой голос так, как слышу сам. А когда мы общаемся телепатически, слышу его так же, как слышишь ты». Звучит странно, но, пожалуй, в этом есть смысл.
– Не надоело развлекаться с солдатами?
– А на что они еще годятся! – отвечаю я, и она отворачивается, пряча смешок.
Платье с длинными рукавами скрывает от любопытных глаз ее руки, но я знаю, что вены на них сейчас вздуваются и блестят серебром. Тана темнокожая, и вены у нее, когда сияют, выделяются еще ярче, чем у белокожих модов.
На мне майка без рукавов, но беспокоиться не о чем. Еще одна странность, о которой я расспрашивала дядю. Всякий раз, когда он пользуется телепатией, на руках у него, под кожей, ярко вспыхивают серебряные дорожки. А почему с моими руками такого не случается? Я засыпала дядю бесконечными вопросами – но на этот вопрос он толком ответить не мог. Просто пожал плечами и сказал: «Знаешь, хоть моды и существуют уже больше ста лет, мы очень многого о себе не знаем».
В этом проблема с Измененными: нет четких правил. Да, большинство из нас – «среброкровки» в самом прямом смысле: когда мы используем свои силы, вены у нас на руках светятся и отливают серебром. Но для очень немногих (и я в их числе) это правило не работает. Чем бы ни объяснялась эта аномалия, не стану отрицать, она… ну, не то чтобы я этим гордилась…
Но это бесценный дар.
Мод, способный применять свои силы совершенно незаметно для врагов, – ценное приобретение для Сопротивления.
Впрочем, когда меня впервые попытались привлечь к подпольной работе, дядя твердо ответил «нет». «Рен не будет подвергать себя опасности, точка». Но я росла, и ему становилось все труднее меня удерживать. Я упряма. И хотя люблю дядю Джима всем сердцем, решения принимаю сама.
Мы начали работать на подполье, когда мне было шестнадцать. Небольшие, несложные задания. Доставить груз из точки А в точку Б. Спрятать у себя на ранчо мода, тайком вывезенного из города или с шахт. Кровь закипает в жилах, стоит вспомнить, как много наших держат узниками в трудовых лагерях, рассеянных по всем округам…
– Еще не уходишь? – спрашивает Тана. – Мы с тобой и поговорить толком не успели. Не уходи!
Мой солдат улыбается:
– Вот и я ей то же твержу.
– Надо идти, – отвечаю я, пожав плечами. – Ты ведь знаешь дядю. Он небось уже прихожую шагами мерит, дожидаясь меня.
И тут же – легок на помине! – ощущаю сигнатуру Джима. Сильный толчок в сознание. Джим запрашивает связь, и я открываюсь ему навстречу.
– Уже поздно. Возвращайся домой. – Судя по голосу, он недоволен.
Я подавляю желание закатить глаза.
– Да-да, уже еду!
– Ну хоть на один танец останься! – упрашивает Тана.
– Правда не могу.
Честно сказать, я бы с радостью осталась и потусила с Таной, если бы ко мне не приклеился этот солдат. Как же все-таки его зовут? Макс, кажется… или Марк?
После того, что между нами было, спрашивать как-то неловко, так что я трогаю его за руку и говорю:
– Послушай… э-э… котик, все было очень здорово, честно, но мне пора.
Тана, кажется, опять готова покатиться со смеху.
– «Котик»?!
– Заткнись! Не могу вспомнить его имя. То ли Макс, то ли Марк.
– Он Джордан!
Ох, блин. Мне грозило крупно облажаться.
– Есть вопрос поважнее. Не знаешь, что за офигенно горячий и возмутительно наглый тип остановился у нас в гостинице?
– Не видела никаких горячих наглых типов. По-моему, сегодня заселялись только солдаты. Или, может, я его пропустила? Он военный?
– Понятия не имею. Но, поверь, ты бы запомнила его лицо.
Такое не забудешь! И подумать только, что досталось это лицо какой-то самодовольной скотине!
– Пф! Чтобы я запала на смазливую мордашку, она должна быть особенной. Красивые мужики мне, конечно, встречаются, но я их вообще не замечаю.
– Хочешь, отвезу тебя домой? – глядя на меня с надеждой, прерывает нашу молчаливую беседу Джордан.
– Не нужно. Я на байке.
Тана отходит на несколько шагов, чтобы дать нам попрощаться. Джордан, похоже, только этого и ждет.
– Вот упрямица! – говорит он ласково и сжимает мое лицо в ладонях. – Хоть поцелуешь на прощание?
Большим пальцем гладит меня по подбородку и приближает губы к моим губам.
Я даю себя поцеловать, хоть внутри все плавится от нетерпения.
Но наш поцелуй прерывают отчаянные вопли детей.
Секунду спустя вопит и мечется вся площадь. К нам подбегает Тана, и мы втроем бросаемся к источнику хаоса.
– Что случилось? – спрашиваю я на бегу.
В сумраке мало что можно разглядеть. Кажется, один ребенок упал на землю; вижу, как он барахтается, пытаясь встать. Другие дети с криками бегут прочь.
– Чертов белый койот! – восклицает Тана. – Это тот, что уже неделю бродит вокруг поселка!
Черт возьми! Я тоже его знаю. Этот опасный хищник, гибрид волка и койота, угрожает и нашему ранчо. Позавчера утром я нашла на южном пастбище растерзанного бычка. До сих пор не знаю, как эта зверюга сумела перемахнуть через забор.
– Он его съест! – вопит какая-то девочка.
Взрослые столпились на краю лужайки. Оттуда доносится новый вопль, полный ужаса и боли. Сердце у меня стучит где-то в горле, пульс несется вскачь. Мальчик уже лежит плашмя, белый койот прижал его к земле. До чего же огромный зверь!
– Робби! – отчаянно кричит женщина. Это Рейчел, наша школьная учительница. Значит, койот напал на ее восьмилетнего сына.
Трудно разглядеть отсюда, слишком темно – но, кажется, койот еще не вонзил зубы ребенку в шею. Насколько я вижу, он схватил Робби за руку и… черт возьми, поволок его прочь!
Не раздумывая, я вскидываю винтовку.
– Рен!..
Несмотря на отчаянный протест Таны, я делаю несколько шагов вперед, ловлю койота и мальчика в прицел. Несколько мужчин бегут через лужайку. Они на полпути к Робби – но, когда до него доберутся, он будет уже мертв.
– Нет! Остановите ее!.. – в ужасе восклицает Рейчел.
Я прицеливаюсь, упирая приклад в плечо.
– Не надо, Рен! Ты убьешь Робби!
Я не обращаю на нее внимания. Гремит выстрел.
Глава 2
К нам приближается контролер Флетчер, рослый бородатый мужчина. Он первым подбежал к мальчику после того, как я уложила хищника одним выстрелом. За контролером следуют еще несколько мужчин, один несет на руках маленького Робби. По спине у меня пробегает холодок.
– Дайте его мне! – Рейчел подбегает к мужчинам, протягивает руки к сыну. Одежда на нем пропитана кровью. – Где Бетта? Скорее найдите Бетту! – со слезами просит Рейчел.
– Нина уже побежала за ней, – отвечает Элси, ее сестра. – Тише, милая, все будет хорошо. Не бойся. Бетта ему поможет.
Бетта – наш доктор. Рейчел чертовски повезло, что она живет неподалеку: не в каждом поселении есть врач. За медицинской помощью нашим соседям из близлежащих поселков приходится ездить в Хамлетт.
Мы с Таной протискиваемся поближе, чтобы взглянуть на плачущего мальчика. То, что Робби в сознании и чувствует боль, – добрый знак. Он весь в крови, но основные повреждения вроде бы пришлись на левую руку. Тана морщится, заметив следы зубов и зияющую рану со свисающим ошметком кожи.
– С ним все будет в порядке? – тревожно спрашивает она.
Элси прижимает к ране чистый носовой платок:
– Кажется, кровь уже унимается. Но рану придется зашивать.
Заметив меня, Рейчел снова заливается слезами.
– Спасибо тебе, Рен! Ты спасла ему жизнь!
Я прикасаюсь к ее руке, затем осторожно глажу по тугим черным кудряшкам Робби.
– Хорошо, что он жив и не сильно пострадал.
Все спешат к длинной цепи одно- и двухэтажных домов, окаймляющих площадь с северной стороны. Там расположено все, что только может понадобиться жителям Хамлетта: продуктовый магазин, паб, школа, танцзал, культурный центр, поликлиника. Вся наша жизнь сосредоточена на нескольких квадратных милях. Нет только органов самоуправления или полиции, о которых нам рассказывали на уроках истории. В наше время городами и селениями управляют контролеры, а порядок в них поддерживают военные. Контролеры отвечают перед главами округов, а те – перед Генералом Редденом, нашим славным лидером. Система, возглавляемая Редденом, – чертовски эффективная военная машина. Ни политика, ни сложные управленческие структуры ему не требуются.
Контролер Хамлетта останавливается, смотрит на меня, значительно приподняв брови.
– Ты уложила его пулей в глаз, – говорит Флетчер. – Недурной выстрел.
Я пожимаю плечами, остро ощущая на себе взгляд Джордана.
– Не отмахивайся, Рен, – продолжает Флетчер. – Ты мальчишке жизнь спасла!
Очень хочется снова пожать плечами, но я удерживаюсь:
– Знаете, на ранчо часто приходится иметь дело с хищниками. Я просто… ну… действовала на инстинктах.
– Что ж, у тебя чертовски хорошие инстинкты! Передай своему дядюшке, что он отлично тебя обучил.
Ничего подобного передавать не буду. Дядя Джим взбесится, если узнает, что я стреляла на людях, – даже ради спасения жизни ребенка.
Вновь меня охватывает непреодолимое желание бежать, и, даже не попрощавшись с Флетчером, я поворачиваюсь и иду прочь. За мной спешат Тана и Джордан. Как же от него отделаться?
– Ну как ты? – тревожно спрашивает Тана, схватив меня за руку.
– Лучше не бывает. Но серьезно, мне пора домой. – Я пожимаю ей руку и иду дальше, к грунтовой автостоянке. – Заезжай к нам на неделе. Покатаемся верхом.
– Тана, дай мне спокойно уйти, ладно? Иначе он тоже не отвяжется.
– Извини. Поговорим позже.
– Отличная мысль, – говорит она вслух и отходит. А Джордан все тащится за мной по пятам.
Когда доходим до моего мотоцикла, обшарпанного и покрытого грязью, у него снова загораются глаза.
– Никогда не видел, чтобы кто-то так метко стрелял! – с восторгом сообщает он.
– Я же говорю, на ранчо постоянно приходится отстреливать зверье.
