— Шрам — это не клеймо. Это просто напоминание тебе о том, что однажды ты оказалась удачливей, сильнее, быстрее, и поэтому выжила, — негромко произнес он.
— Сомневаюсь, что ваши враги стояли рядом с вами возле алтаря, надевали вам кольцо на палец и клялись любить вас до конца времен! — с горькой насмешкой ответила я, чувствуя, как нервно дернулся уголок губ.
В комнате стало тихо.
Даже дождь за окном словно стих.
Генерал смотрел на меня не мигая, и впервые за все время я не могла прочитать выражение его лица.
Глава 24
Ночь в Академии была другой.
Днем здесь звенели команды, грохотали сапоги, пахло сталью, потом и дымом от тренировочных полигонов. Но сейчас все это исчезло. Остались только длинные темные коридоры, тусклые магические светильники под потолком и тишина. Гулкая. Словно хранившая топот сапог и приказы.
Я резко распахнула глаза.
Дыхание вырвалось судорожным хрипом, словно я только что вынырнула из ледяной воды. Темнота вокруг казалась осязаемой, липкой. На одно страшное мгновение мне показалось, что я снова в карете. Что подо мной - мягкий бархат сидений, а не простыни лазарета. Что сейчас над мной снова склонится Фландр с этой своей ласковой, теплой улыбкой и ножом в руке.
Я дернулась, инстинктивно прижимая ладонь к щеке.
Рана пульсировала тупой, горячей болью, отдаваясь в виски ритмичными ударами. Швы стягивали кожу, напоминая о реальности грубым, физическим присутствием.
Нет.
Лазарет. Запах полыни, спирта и старого камня. Я в Академии.
Только сердце этого не понимало. Оно билось так яростно и неровно, словно пыталось проломить ребра и выпрыгнуть наружу, чтобы убежать от воспоминаний.
Перед глазами еще стоял сон. Или кошмар, который был реальнее сна.
Фландр. Его пальцы, впивающиеся в мои волосы, как стальные клещи. Тяжелый, глухой удар лба о дверцу кареты. Мир, взрывающийся белыми искрами. И его шепот, сладкий, как яд:
— Теперь у тебя будет особая примета…
Я резко села на кровати, хватая воздух ртом. Горло пересохло, вкус меди во рту стал невыносимым.
В пустом лазарете было слишком тихо. Эта тишина не успокаивала — она подслушивала мои кошмары.
Ряды коек тонули в полумраке, похожие на могильные плиты. Белые занавески едва шевелились от сквозняка, напоминающего чье-то незримое дыхание. Где-то в углу тикали часы. Тик-так. Тик-так.
Стены давили. Каменные своды нависали низко, готовые обрушиться.
Я вдруг поняла, что не могу здесь оставаться. Просто не могу.
Медленно, стараясь не скрипеть суставами, я спустила ноги на пол. Холод камня обжег босые ноги. Этот холод был хорошим. Он был настоящим. Он возвращал меня в тело.
Я накинула на плечи шерстяное одеяло — грубое, колючее, пахнущее казенным мылом. Оно стало моей броней. Осторожно, ступая по холодному полу, я вышла в коридор.
Ночной воздух Академии оказался ледяным и сырым. Он пах мокрой штукатуркой и дальним дождем.
Тусклые магические светильники под потолком отбрасывали длинные, искаженные полосы света на пол, превращая коридор в лабиринт теней. За высокими окнами шумел ветер, гоняя тучи по черному небу. Где-то далеко, в другом крыле, хлопнула дверь.
Звук прокатился эхом, одинокий и пугающий.
Я шла медленно, стараясь не думать.
Не думать о том, что утром Фландр может появиться снова. Что закон на его стороне. Что король подпишет любой приказ, если граф Соулкен попросит. Ведь род Соулкенов находится в особой королевской милости, с того момента, как его величество взял в жены одну из леди Соулкен.
Не думать о Фландре. О его пустых глазах. О ноже, оставляющем отметины, которые магия отказывается лечить.
Не думать о том, что генерал Моравиа, возможно, все-таки отдаст меня обратно. Что его спасение было лишь вспышкой драконьей ярости, которая уже остыла, уступив место холодному расчету и уставу.
Я свернула за угол и резко остановилась, внутренне отпрянув от неожиданности.
Глава 25
У окна стоял генерал.
Высокий темный силуэт почти сливался с ночной тенью. Только серебряный набалдашник трости тускло поблескивал в полумраке, ловя слабый свет луны. Драконья голова на рукояти казалась живой, следящей за каждым моим движением.
Он стоял неподвижно, глядя в окно, в непроглядную тьму двора.
Спина прямая, напряженная.
Он выглядел так, словно чувствовал всю Академию даже ночью. Словно слушал биение сердец сотен кадетов. Словно вообще никогда не спал, потому что сон — это роскошь, которую не могут позволить себе те, кто держит оборону.
Молниеносный взгляд серых глаз упал на меня. Он не обернулся полностью, лишь чуть повернул голову, но я почувствовала этот взгляд кожей. Холодный, пронзающий, тяжелый.
— Тебе кто-то разрешал выходить из лазарета?
Голос прозвучал резко. В нем не было вопроса. Был обвинительный приговор: «Как ты осмелилась ослушаться приказа отдыхать?».
Я вздрогнула, и шрам на щеке болезненно дернулся.
— А… а вы почему здесь и не спите?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Глупый. Дерзкий. Опасный.
На мгновение в коридоре повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, затаил дыхание.
Серые глаза генерала чуть сузились. В полумраке мне почудилось, что его зрачки на секунду стали вертикальными, звериными, прежде чем вновь округлиться. Словно он сам не ожидал, что ему посмеют задать встречный вопрос. Что кадет осмелится говорить с генералом на равных.
— Марш в лазарет, — холодно приказал он.
В его тоне не было места для дискуссий. Это был приказ офицера подчиненному.
Я опустила взгляд, чувствуя, как щеки горят от стыда и страха.
— Да, господин генерал.
Я послушно развернулась и пошла обратно.
За спиной почти сразу раздались глухой, ритмичный стук трости о камень и тяжелые шаги.
Тук. Тук. Тук.
Он шел следом. Я слушала неровный ритм его походки. Он ведь просто решил закрыть дверь в лазарет? Не так ли? Как только я войду?
Почему-то от этого стало одновременно страшнее… и спокойнее. Страх перед ним никуда не делся.
Передо мной был страшный человек, и я это знала. Я это видела собственными глазами, и до сих пор не могу развидеть. Он поставил перед строем одного кадета. Я сначала ничего не подозревала. Но потом… Он огласил приговор. За попытку дезертирства, за убийство гражданского лица, в чей дом он ворвался, чтобы спрятаться от погони, — смерть. И он тут же, не дрогнувшей рукой, привел приговор в исполнение перед всем строем.
Я помню, как гулко билось сердце, как все внутри дрожало, когда на землю плаца рухнуло пронзенное насквозь тело. Как меня замутило от одной мысли, что любая ошибка здесь может стоить жизни.
Громкий.
Глава 26
Но сейчас эта тяжесть его присутствия, этот звук шагов за спиной создавали странное ощущение защиты.
Он караулил.
Эта мысль появилась внезапно, пугающая своей абсурдностью.
Сторожил дверь лазарета. Стоял, словно страж. Лично. Генерал.
Я вернулась к своей койке и быстро села, кутаясь в одеяло так плотно, что неприкрытым осталось только лицо. Сердце колотилось где-то в горле.
Моравиа вошел следом.
В тесном пространстве лазарета он сразу заполнил собой все пространство. Воздух стал гуще, тяжелее. Пахло от него морозом, старой кожей и той самой опасной, мужской силой, которая подавляла волю.
Генерал молча достал из-за кармана мундира сложенное письмо. Белый конверт с сургучной печатью казался ослепительно ярким в полумраке.
— Сегодня твой муж добежал до короля, — произнес он сухо. Без эмоций. Будто сообщал о погоде или поставках провизии. — Королевский совет прислал распоряжение вернуть тебя законному супругу.
У меня похолодели руки. Холод поднялся от пальцев к плечам, сковывая движения.
Он протянул письмо.
Я взяла его дрожащими пальцами.
Бумага шелестела, как сухие листья.
Королевская печать. Золотой герб империи. Подписи, выполненные уверенным, размашистым почерком.
Я развернула лист. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в серую кашу. Но смысл отдельных фраз впивался в сознание иглами:
«...вернуть супругу графа Соулкена...»
«...недопустимое сокрытие...»
«...незамедлительно передать супругу...»
Каждое слово добивало меня.
Буквы начали расплываться окончательно. Слезы подступили к горлу, горячие и кислые.
Я медленно опустила письмо. Пальцы дрожали так сильно, что бумага шелестела.
Я плотнее закуталась в одеяло, словно эта тонкая шерстяная ткань могла защитить меня от того ужаса, который снова приближался.
— И вы опять вернете меня ему? — едва слышно прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий писк.
Тишина.
Моравиа смотрел на меня сверху вниз. Неподвижно. Тяжело. Его лицо было маской из гранита, но в глубине серых глаз что-то шевельнулось. Тень? Сомнение? Или просто усталость?
— Тебе не место в Академии, — наконец произнес он, чеканя каждое слово. — Здесь готовят офицеров, воинов… убийц.
У меня внутри все медленно оборвалось. Последняя нить надежды лопнула с тихим, неслышным звуком.
Конечно.
Чего я ожидала?
Что генерал пойдет против приказа короля ради меня? Ради какой-то там девчонки, которая обманом пробралась в казармы? Ради «нарушительницы устава»?
Я была ничем. Пылью. Ошибкой в ведомостях, которую нужно исправить.
— Значит… вернете, — тихо сказала я.
Голос сник, став плоским и мертвым.
Я отвела взгляд, уставившись в пол, чтобы он не увидел, как снова защипало глаза. Как слезы предательски наполняют их, размывая контуры сапог генерала. Я не хотела плакать при нем. Не хотела давать ему повод считать меня слабой.
Я даже не сразу поняла, что произошло.
Только услышала сухой треск бумаги.
Глава 27
Генерал выхватил письмо из моих ослабевших рук.
И разорвал его пополам, глядя мне в глаза тем самым холодным взглядом.
Звук был громким, непристойным в этой тишине.
