Я вернулся в больничное крыло. Операция была закончена. Мой взгляд снова упал на повязку. Я не мог отвести глаз от этого белого пятна на её коже.
Мне стало физически тошно. Желудок скрутило спазмом. Воздуха вдруг стало не хватать.
Я резко отвернулся к окну.
Глава 20. Дракон
Стекло отражало мое лицо. Искаженное, темное, с вертикальными зрачками, которые медленно возвращались в человеческое состояние.
Шрам на моей собственной щеке ныл, реагируя на изменение погоды или на внутреннее напряжение.
— Готово, господин генерал, — тихо сказал лекарь. — Ей нужен покой. И наблюдение. Если начнется жар...
— Я буду здесь, — перебил я. — Я позову.
Леандр поклонился и бесшумно вышел, оставив нас вдвоем.
Тишина вернулась. Но теперь она давила.
Я сделал шаг к кровати. Хотел проверить пульс. Хотел убедиться, что она дышит.
Мой взгляд скользнул по ее лицу. По гладкому лбу. По закрытым глазам.
И остановился на повязке.
Белый бинт на лице казался ослепительно ярким в полумраке лазарета. Пятном грязи на чистом листе.
Я почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Физическая, тяжелая тошнота.
Мне стало трудно дышать. Воздух вдруг стал слишком густым, насыщенным запахом лекарств и ее крови.
Я отвел взгляд.
Сначала просто в сторону, на пустую стену.
Потом понял, что даже там, в периферийном зрении, эта белая повязка маячит, как обвинение. Этот белый кусок марли пытается обвинить меня в том, что я поступил так, как должен был поступить.
Я резко развернулся и подошел к окну.
За стеклом бушевала ночь. Дождь усилился, барабаня по подоконнику частой, нервной дробью.
Я уперся лбом в холодное стекло. Кончики пальцев побелели от напряжения, когда я сжал подоконник.
Мне хотелось разбить стекло. Шагнуть наружу. Найти эту черную карету. Найти Фландра. Разорвать его на части так, как рвут добычу драконы в своем истинном облике. Медленно. Мучительно. С наслаждением.
Но сначала мне нужно решить, что с ней делать теперь. После всего случившегося.
Стук заставил меня резко посмотреть на сторону двери.
— Господин генерал! — послышался голос офицера, вошедшего быстрым шагом в лазарет. — Вам велено передать! Посыльный. Курьер из дворца!
Он отдал честь и протянул мне письмо с печатью королевской канцелярии. Я почувствовал, как мой взгляд становится ледяным, а брови сами хмурятся.
Я сорвал печать, развернул бумагу. Я уже знал, что будет в письме. И не ошибся.
Глава 21
Леандр ушел совсем недавно, и тишина, воцарившаяся в лазарете, казалась оглушительной.
Воздух здесь был густым, насыщенным до предела запахами сушеной полыни, спирта, горячей воды и той особой, металлической сладостью свежей крови, которая всегда вызывала у меня легкое головокружение.
К этому примешивался еще один оттенок — горький, терпкий аромат мази, которую лекарь щедро нанес на мою рану.
Я сидела на краю жесткой койки, кутаясь в тонкое казенное одеяло, и смотрела в окно.
Щеку тянуло. Тянуло так, словно ее склеили клеем.
Ощущение было так себе.
Даже когда я пыталась пошевелить уголком губы, щека приходила в движение, вызывая ноющую боль.
За мутным стеклом лил дождь. Серая пелена дождя застилала утро.
В Академии было тихо. Слишком тихо. Эта тишина давила на уши, звенела в висках, создавая иллюзию, что ничего не произошло. Словно несколько часов назад меня не волокли по коридору, не били головой о дерево кареты, не резали лицо, как разделывают тушу на бойне. Словно я не лежала сейчас здесь с зашитой щекой, а все еще была кадетом Августом Джейлордом, сильным, неуязвимым, скрытым за маской и мундиром.
Я закрыла глаза, пытаясь вытеснить эти воспоминания, но стоило мне погрузиться во тьму собственных век, как ощущения вернулись с новой силой.
Я снова почувствовала черную перчатку в своих волосах, услышала этот низкий, липкий шепот: «Ты зря убежала, крыса…».
Резкий вдох обжег легкие холодным воздухом комнаты. Я стиснула пальцами край одеяла, чувствуя, как ткань натягивается, становясь последней преградой между мной и тем ужасом, который ждал за дверью, в темноте моего собственного разума.
Нет. Не думать. Только не сейчас.
На тумбочке возле кровати стояла кружка с остывшим отваром, рядом лежали свежие бинты и маленький металлический поднос для инструментов. Мой взгляд скользнул по нему, задержавшись на несколько секунд. Поверхность металла была зеркальной, хоть и немного поцарапанной.
“Посмотреть… Нужно посмотреть на себя…”, - прошелестела мысль, а я испугалась ее. Я знала, что ничего хорошего не увижу.
Медленно, словно боясь разбудить спящего зверя, я протянула руку. Пальцы слушались плохо, они были чужими, деревянными, лишенными привычной ловкости. Видимо, я все-таки отбила об него руку.
Я сняла давящую повязку, сложив ее на столик. Щека по-прежнему ныла при каждом движении.
Я подтянула поднос к себе. В мутном, искаженном отражении сначала нельзя было разобрать ничего, кроме светлого пятна лица и темных провалов глаз. Но потом я чуть повернула металл, ловя нужный угол.
И увидела.
Шрам. Тонкий, красный, еще свежий и воспаленный. Он тянулся по левой щеке, от скулы до самого подбородка.
Меня начинало подташнивать от увиденного.
Воздух застрял в легких, превратившись в ледяной, неподъемный ком. Внутри, где-то глубоко, там, где хранилась моя хрупкая надежда на спасение, что-то тихо и окончательно сломалось.
“Нет, нет, это не со мной!”, - шептала я, резко перевернув поднос, чтобы больше не видеть своего изуродованного лица.
Глава 22
Он сделал это специально.
Не в ярости, не случайно, в пылу драки. Специально. Чтобы я каждый раз, глядя в зеркало, в витрину магазина, прикасаясь пальцами к щеке, вспоминала его. Чтобы, куда бы я ни сбежала, он оставался рядом. Этим шрамом. Вечным напоминанием. Чтобы даже мое лицо теперь принадлежало ему. Было его собственностью, отмеченной печатью, как скот на ферме.
Горло сжалось болезненным спазмом.
Я резко отвела взгляд, чувствуя, как глаза наполняются горячей, стыдной влагой, но через секунду снова посмотрела на свое искаженное отражение.
Слезы потекли сами собой — тихо, беззвучно, оставляя на щеках соленые дорожки. Я быстро вытерла их тыльной стороной ладони. Это было глупо. Плакать из-за красоты? К черту красоту. На войне красота умирает первой, я знала это. Но этот шрам… Это было клеймо. Он оставил его на память, чтобы даже когда я одна, в темноте ночи, проводя рукой по лицу, я чувствовала этот рельеф. Шероховатость его ненависти.
Дверь открылась без стука.
Я вздрогнула так сильно, что металлический поднос выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом упал на пол. Звук прокатился по комнате, как выстрел, разрывая тишину на клочки.
На пороге стоял генерал Моравиа. Высокий. Темный. Неподвижный, как статуя, высеченная из ночного камня. С тростью в руке, драконья голова на набалдашнике которой, казалось, усмехалась в полумраке. Хотя я знала, что при свете дня это был оскал чудовища.
Его взгляд сначала скользнул по подносу, лежащему у моих ног, потом поднялся выше, к моему лицу. К мокрым щекам. К покрасневшим глазам.
Я резко отвернулась, стирая остатки слез ладонью, пряча лицо в тени волос. Только не это. Только не при нем. Мне было ужасно, унизительно стыдно, что он увидел мою слабость. После всего, что он сделал, после того, как он спас меня, я не хотела выглядеть жалкой жертвой. Я хотела быть солдатом. Кадетом Джейлордом. А не Львиной Соулкен, которая боится своего мужа и плачет перед зеркалом.
Я чувствовала, как стыд сменяется злостью. Почему он вошел сейчас? Не мог подождать? Почему именно в этот момент моей слабости? Мне просто нужно было время, чтобы прийти в себя, но он не дал мне его!
Несколько секунд в комнате стояла тяжелая, свинцовая тишина. Слышно было только, как за окном воет ветер, да как тяжело, размеренно дышит он.
— Леандр сказал, тебе нужен покой, — произнес генерал. Его голос был низким, вибрирующим, как струна перед разрывом. — Я что-то не вижу покоя.
Холодно. Ровно. Как всегда. Без эмоций, как сухой отчет о потерях.
Я коротко усмехнулась, и звук получился жалким, сдавленным, больше похожим на всхлип.
— Вы пришли меня проведать? — спросила я, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, сорвано.
Он ничего не ответил. Но я чувствовала его взгляд физически. Он касался моей спины, моего затылка, моих обнаженных плеч, торчащих из-под одеяла. От этого становилось еще хуже.
Словно он видел меня насквозь, считывая каждый страх, каждую слабость, все то, что я так тщательно прятала за маской кадета, за мужской одеждой, за ложным именем.
Я сильнее натянула одеяло на плечи, пытаясь закрыться, стать меньше, незаметнее.
— Если вы пришли сказать, что меня снова кому-нибудь отдадут, можете не тратить время, генерал, — выпалила я, набираясь дерзости от отчаяния. — Лучше убейте меня сразу. Это будет милосерднее.
Тишина. Потом глухой, ритмичный стук трости о пол. Тук. Тук. Тук.
Он подошел ближе. Шаги были тяжелыми, но уверенными. Я все-таки подняла глаза и впервые заметила: он смотрит не на меня. Его взгляд был прикован к месту, где за шторкой волос скрывался шрам.
Его серые глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. В них не было жалости. Его губы искривились, словно один вид этого шрама раздражал его.
Генерал медленно отвел взгляд. На его скулах дернулись желваки, создавая рельефную тень.
— Хватит реветь, — произнес он жестко, почти грубо. — На войне бывают раны хуже.
Глава 23
Я вздрогнула. Конечно. Что еще он мог сказать? Генерал. Военный. Человек, который всю жизнь смотрел на кровь, кишки и смерть. Для него шрам на лице — это просто неотъемлемая часть войны!
— Для вас, наверное, это ерунда. Царапина, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной злобы. — Но для меня это не пустяк. Это… Я не знаю, как сказать.
Он молчал. И это молчание вдруг стало странным. Тяжелым. Напряженным.
Я тщательно подбирала слова, пытаясь выразить то омерзительное чувство, словно мучитель теперь всегда стоит за моей спиной. Даже когда его там нет. Словно его призрак витает в воздухе, отражаясь в каждом зеркале.
Я снова посмотрела на поднос, валяющийся на полу, на свое размытое, искаженное отражение в вогнутом металле.
— Он оставил его специально, — тихо произнесла я. Слова вырвались сами, словно гной из нарыва. — Чтобы я помнила. Чтобы я знала, что я его вещь. Собственность.
Слова прозвучали слишком честно. Слишком интимно, словно я вывернула наизнанку часть души. Я тут же пожалела, что сказала это вслух.
— Конечно, так оно и будет, если ты будешь постоянно об этом думать! — произнес он, а в голосе прозвучали нотки раздражения.
— И что вы предлагаете? — прошептала я, чуть смочив слюной пересохшие губы. — Перестать думать? Или придумать себе, что шрам получен на войне? Давайте начнем с того, что я не просто так умоляла не отдавать меня мужу. И не просто так сбежала. Но вы все равно отдали меня. Ну конечно! Что значит слово женщины против слова сослуживца? Честно сказать, мне обидно…
Мой голос сорвался, а я взяла паузу, чтобы вернуть себе силы сказать все как есть:
— Я ведь просила вас. Просто не отдавать меня ему.
Генерал не отвел взгляд. И не сказал: «Глупости». Не усмехнулся. Не поморщился от моей сентиментальности. Ничего.
Мне вдруг стало холодно от его молчания.
Он стоял неподвижно, опираясь на трость, и в его глазах медленно появлялось что-то темное. Очень темное. Древнее. Смертельно опасное.
Вертикальный зрачок вспыхнул и тут же снова стал человеческим. Пальцы, обтянутые черной кожей перчатки, медленно сжались на трости. Мне показалось, что он сейчас сломает ее.
Легендарное чудовище, которое помнит вкус крови и звук ломающихся костей лучше, чем слова устава.
Я впервые подумала, что сейчас он выглядит страшнее Фландра. Тот предсказуемое чудовище. А генерал — стихия.
И это пугало сильнее всего.
Генерал сделал шаг вперед. Его тень накрыла меня целиком, отрезая от света лампы.
— Это что получается по твоей логике, — тихо произнес генерал, а сам он усмехнулся, указывая рукой на свой шрам. — Я — собственность вражеских магов, раз они оставили на мне этот шрам?
Я смотрела на его шрам, смотрела в холодную серость его глаз.
