— Это идиотизм, — прорычал Грантер.
— Это традиции, — ответил Себрин. — Или вы, Железные, уже и их отменили?
Железные молчали. Они смотрели на нас троих: изгоя, немую певицу и врага. Они не знали, что делать. Их план рухнул. Их унижение было физически осязаемым.
— Вон! — заорал Фарт. Голос его дрожал от ярости. — Убирайтесь все трое.
— Да уймись уже, — ответил Грнтер. — Ты никто в святилище, где не тебя женили.
Железные зарычали. Муж взял меня за руку. Сжал так сильно, что стало немного больно. Но я не сопротивлялась. Мы пошли к выходу: мы с Грантером чуть впереди, а Себрин, как свидетель, сзади.
Дверь со скрипом распахнулась, обдав нас прохладой летней ночи. Фонарей на улице не было, но ступени освещались луной. Её зеленоватый круг висел прямо над головой. Призрачное сияние заливало кладбище. Могильные плиты блестели как зеркала.
Я сделала шаг. Второй. Вдохнула полной грудью свежий воздух свободы. И в этот момент ослепительно вспыхнули огни сбоку. Из темноты закричали люди.
— Вот они!
— Сюда! Быстрее сюда!
— Они выходят!
— Ниира, правда ли, что наследник Железных отказался от вас?
— Правда ли, что вы стали отверженной?
— Кто этот мужчина рядом с вами?
— Почему вы не стали женой наследника Фарта?
Я замерла. Перед входом в святилище толпились репортёры. Их было человек десять. Увешанные камерами и диктофонами, с жадными, жаждущими сенсаций, глазами.
Они знали о готовящемся скандале. Хотели запечатлеть мой позор. А потом раструбить о нём на весь БСС. Я открыла рот. Но не смогла издать ни звука. Только судорожно сжала руку Грантера. Муж и сам всё понял.
— Назад, — рявкнул он.
Голос Грантера прозвучал как удар хлыста. Папарацци отшатнулись, но не ушли. Камеры щелкали, вспышки резали глаза. Я старалась заслониться от них ладонью, сжимающей чётки.
— Ниира, скажите несколько слов!
— Правда ли, что вас бросили у алтаря?
— Кто этот мужчина? Как отреагирует ваш брат на расторжение союза?
Я замерла, парализованная светом, шумом, их голосами. Не могла ни убежать, ни даже сказать, чтобы они отстали. Грантер тянул меня прочь сквозь толпу, а я чувствовала себя оленем, застывшим в свете фар.
— Она не будет отвечать на вопросы, — голос Себрина прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь.
— А вы кто?
— Свидетель, — сказал он. — И если вы не уберётесь отсюда в ближайшие десять секунд, я вызову службу безопасности БСС по факту нападения.
Папарацци зашептались. Кто-то сделал шаг назад. Но не все. Один, самый наглый, сунул диктофон мне прямо в лицо.
— Ниира, скажите хоть слово. Как вы себя чувствуете? Вы знали, что Фарт собирается вас бросить?
Я смотрела в объектив камеры. Чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не могла ничего сказать. И тогда Грантер сделал шаг вперёд.
Он не сказал ни слова. Просто встал между мной и камерой. От него веяло напряжением, силой, угрозой. Папарацци попятился.
— Вам сказали — уходите, — произнёс Грантер тихо. И от этой тишины стало страшнее, чем от крика.
— Мы всё равно узнаем, — выкрикнул журналист стоящий сбоку. — Завтра вся страна будет знать, что наследник Железных бросил вас у алтаря.
— Прочь! — рявкнул Грантер.
— Давайте к моей машине! — крикнул Себрин.
Он проскочил мимо нас в боковую аллею, и мы с Грантером побежали вслед за ним.ъ
Голос безмолвия
Мы ехали в машине Себрина. Грантер продиктовал адрес в навигатор, и свидетель так агрессивно рванул с места, что папарацци рассыпа?лись в разные стороны.
Я сидела на заднем сиденье, прижавшись к дверце, и смотрела в окно. Мы вырулили с кладбища и двинулись в сторону Айронтауна. Папарацци увязались за нами, но Стальной умело оторвался от преследования.
Себрин вёл машину уверенно. За стеклом проносились ночные улицы. Грантер сидел рядом и молчал. Смотрел вперёд, на дорогу, но я чувствовала его напряжение.
Каждые несколько секунд муж бросал взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли хвоста. Стальной перехватил его взгляд и едва заметно кивнул. Чисто. Оторвали?сь.
Едва схлынул адреналин после бегства, я прикоснулась к руке мужа. А когда он повернулся, показала знаками, что прошу дать мне телефон. Грантер на секунду замер, а потом выполнил просьбу.
Мои вещи, включая сумочку с документами и телефоном, остались у Железных. Я наизусть знала номер брата и мысленно молилась, чтобы он взял вызов от незнакомого абонента.
Что я могла ему сказать? Чем? У меня же теперь не было голоса! Я запаниковала и недолго думая, сунула телефон в руки Грантера. Ткнула себе в горло пальцем. Губами беззвучно прошептала: Брат.
— Да! – рявкнула трубка голосом Лакстера.
— Это Грантер. Первый сын Железных, — ответил муж так уверенно, словно сам хотел звонить Альфе Антрацитовых.
Из динамика донёсся напряжённый голос брата:
— Где моя сестра? Почему она не берёт трубку? Что происходит?
— Она рядом. С ней всё в порядке. Но говорить она не может.
Повисла тишина. Я слышала, как брат дышит. Глубоко, тяжело. Как перед прыжком в холодную воду.
— Что значит — не может?
— Фарт отрёкся от неё у алтаря, — сказал Грантер. — Прямо во время обряда. Публично. Объявил недостойной.
— Я знаю, — голос Лакстера стал жёстче. — Мне уже доложили. Папарацци снимали выход из святилища. Там кроме неё было ещё двое. Почему ты рядом с ней?
— Я её муж, — сказал Грантер. — Она выбрала меня вместо Фарта.
Долгое молчание. Я представила лицо брата. Его скулы в напряжении, от которого побелела кожа. Глаза, которые он закрывал, когда хотел не взорваться.
— Повтори, — сказал он тихо.
— У неё было право выбора. Той, которой отказали, алтарь даёт возможность выбрать жениха самой. Ниира опросила всех прибывших на церемонию и выбрала меня.
— Это невозможно, — голос Лакстера дрогнул. — Женщины не выбирают. Только не у Железных.
— Она выбрала, — голос Грантера был твёрдым. — Жрец подтвердил её право. Алтарь принял решение. Брак заключен. Есть свидетель — Себрин из Стальных. Он сейчас за рулем.
— Себрин? — в голосе брата появилось недоверие. — Младший сын Альфы Стальных?
Оборотень за рулём, услышав своё имя, чуть приподнял бровь, но промолчал, не встревая в разговор.
— Да. Он пришёл по зову крови. Его бабка была из Железных. Он имеет право быть свидетелем.
— И он согласился?
— Он сам вызвался.
Лакстер выдохнул. Я слышала, как он ходит по комнате. Шаги быстрые, резкие.
— Я хочу поговорить с сестрой.
— Она не может говорить, — повторил Грантер.
— Что это значит? Она больна? Ей запретили? Что вы с ней сделали?
— Ничего, — голос Грантера стал жёстче. — Она заплатила за выбор. Алтарь забрал её голос. Она больше не может петь. Не может говорить. Вообще.
Тишина. Такая долгая, что я услышала, как стучит моё сердце.
Себрин медленно выдохнул и бросил короткий взгляд на меня в зеркало заднего вида. В его глазах мелькнуло уважение.
— Этого не может быть, — голос брата звучал глухо. — Она певица. Это ее жизнь!
— Она сама так решила. Это стало платой за её честь.
— Честь? — Лакстер почти кричал. — Какую честь? Выйти замуж за изгоя, которого никто не признает. Она потеряла голос. Она – скандал на весь БСС. Это ты называешь честью?
Грантер упрямо поджал губы.
— Это лучше, чем позор и перспективы брошенной у алтаря. Ниира сама так решила. В кругу, где её унижали, где каждый из одобренных вами женихов пытался отказаться от неё, она выбрала меня. И я не позволю, чтобы кто-то называл её выбор ошибкой.
Я посмотрела на Грантера. Он сидел, повернувшись ко мне, и в его глазах прочитала то, чего не видела раньше. Это была несгибаемая уверенность и желание идти до конца.
Такой подход совершенно очевидно и полностью соответствовал его сути. А ещё я поняла, что если Лакстер будет продолжать говорить про меня обидное, он нарвётся.
— Дай ей трубку, — сказал брат, словно почувствовав опасность. — Я хочу её видеть.
Грантер вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула. И только после этого он нажал кнопку, переключил на видео. Муж развернул экран ко мне, и я увидела Лакстера. Его лицо было бледным, а глаза красными от недосыпа.
— Ниира, — начал он хрипло, — это правда? Что случилось?
На моих глазах от беспокойства в голосе брата выступили слёзы. Я всхлипнула, но постаралась взять себя в руки. Поднесла палец к губам. Потом коснулась горла. Развела руками — пусто.
— Ты не можешь говорить? Совсем?
Я кивнула.
— Переходи на язык жестов.
Я даже подпрыгнула от радости! Из-за Джаспера мы в семье понимали язык глухонемых. Лакстер поставил телефон на стол. Я видела, как дрогнули его пальцы, но говорил он уверенно. Он не перешёл на язык жестов, желая показать присутствующим, что честен и в своём праве.
— Ниира, всё так и есть? — спросил он, не отводя от экрана взгляда. — Фарт от тебя отказался, и ты сама выбрала Грантера?
На языке жестов я ответила:
— Да. Они это спланировали заранее. Им надо было сделать меня неприкасаемой.
— Почему ты выбрала его?
Я смотрела на брата. Сердце сжалось от боли. Как объяснить своё унижение в святилище? Это и словами не объяснить, а скудным набором жестов и подавно.
— Железные хотели моего позора. Они врали, что больны или бедны. Делали всё, чтобы я их не выбрала. А Грантер, — я беззвучно произнесла имя мужа и показала на него, — не отказывался. Сказал, что будет защищать до конца. Я ему поверила. Я чувствую, что он не предаст.
Я посмотрела на Грантера. Он отвернулся к окну. Глядел на ночную улицу. Но я знала, что он всё слышит. Себрин тихо хмыкнул и качнул головой, словно говоря: «Ну надо же, этот рыжий кого-то зацепил».
Лакстер молчал долго. Потом продолжил с болью в голосе:
— Я хотел счастливой семейной жизни для тебя. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы у тебя был дом. Чтобы не моталась по гастролям, не ночевала в поездах, не забывала от усталости, куда ты едешь.
Я смотрела на брата и видела, что он боялся за меня. После смерти отца он чувствовал ответственность. Знал, что мои концерты, гастроли, свобода могли закончиться трагедией. Мать его жены погибла в туре, и Лакстер хотел меня обезопасить.
— Ты отказалась от всех женихов, которых я тебе рекомендовал, — продолжал он. — Сказала, что хочешь петь, хочешь свободы, не собираешься сидеть в клетке. А потом пришёл Фарт. Красивый. Молодой. Наследник Железных. Он обещал, что ты получишь дом и семью, вековые традиции. Но при этом будешь петь. Я поверил, дурак. Это моя ошибка.
Он растёр усталое лицо ладонями. Я замотала головой и показала, что понимаю его. Брат смотрел на меня открыто. Не прятал боль, которая пронзала его и моё сердце одновременно.
— Ты простишь меня, Ниира? Хоть когда-то потом?
