Боль криком срывается с моих губ, и в следующую секунду ремень проходится по моим бедрам так, что я взвизгиваю от боли.
Не от той, что опалила тело, а от той, что разрывает душу. Когда-то отец был моей защитой, моей крепостью, но после смерти мамы все изменилось. Он стал холоднее, но никогда строго не наказывал, и тем более не поднимал на меня руку.
— Боги! — Бабушка бросается ко мне. — Лайд, остановись! Ты пожалеешь!
— Я уже пожалел! Пожалел, что слишком много ей позволял! — рычит отец.
В его глазах я вижу такое презрение, что хочется умереть на месте.
— Вот чем она отплатила нам за доверие…
«Нет, папа…» — хочу сказать я, но вижу, что еще одно слово — и ремнем дело не кончится.
Он не просто в гневе, отец взбешен. А я еще и открываю рот, когда слова мне никто не давал. Таковы правила старой касты. И они в этой среде нерушимы.
— Быстро иди в свою комнату, Лайви, и не смей оттуда выходить, пока не явится лекарь. А если он скажет не то, что я хочу услышать, то ты пожалеешь, что родилась моей дочерью! — отрезает отец.
Внутри меня все хрустит от боли и несправедливости.
«Лекарь. Пусть лекарь посмотрит и скажет, на чьей стороне правда», — давясь слезами, думаю я, ибо мне нечего скрывать.
Вот только в тот момент я и не догадываюсь, что это вовсе не ряд нелепых случайностей, а коварно подстроенная ловушка!
Взбегаю вверх по ступеням позабыв, что девушкам не пристало так носиться, плотно закрываю дверь в свою спальню и припадаю спиной к холодной стене. Обида рвет душу. Слезы реками текут по щекам, и мне кажется, что я сейчас задохнусь.
— Это несправедливо! Это нечестно! Это грязно! — гневно шепчу я в пустоту.
Понимаю, что истерика никак не поможет исправить мое гадкое положение, но остановиться невозможно.
Не знаю, сколько я так сижу, но голова начинает раскалываться от слез, и потому я дышу глубоко-глубоко, чтобы успокоиться. Медленно прихожу в себя, оглядываю горьким взглядом комнату.
Здесь все так, как должно быть в комнате девушки из хорошей семьи: аккуратная односпальная кровать с нежно-розовым балдахином, комод, косметический столик, шторы нежного персикового оттенка с рюшечками вместо ламбрекена. Тьма плюшевых игрушек на маленьком зеленом диванчике.
Красота, но все это ни разу не отражает меня.
С самого детства мне нравилось решать головоломки, нравилось читать не только о том, как быть достойной дочерью, а после женой, но и о том, как устроен этот мир, общество и (страшные слова для женщины) политика с экономикой.
Конечно, и нас в женской академии обучали азам, но излишний интерес положено было проявлять только к «девичьим» предметам. И я отказывала своим желаниям… ну почти.
По крайней мере, мало кто знал, о моих «порочных» увлечениях. Я была примерной дочерью, и?.. Что мне делать теперь?
Чувство, будто я всю жизнь училась летать на фальшивых, насильно прилепленных к моей спине крыльях, и эти крылья бессовестно оторвали.
Дэзар Дьемар, за что ты так со мной?
Он настолько самодур, что ему плевать на жизни всех, кроме своей собственной? Он это сделал намеренно или кто-то что-то сказал ему обо мне? Как бы то ни было, его поступку не то что нет оправдания, его за это должен ждать страшный суд!
Но судьи — мужчины.
Вздыхаю и достаю из потайного отделения комода вырезки из газет. Ничего криминального в них нет. Разве что мечты, которые непозволительны для таких, как я.
Помню, как сердце сжалось, а затем бешено забилось, когда я впервые прочитала об одной удивительной женщине. О женщине, которая, несмотря на все тяготы судьбы, смогла добиться многого.
Да, она не из касты староверов, как мы, но ее жизнь была очень сложна. Ее отвергла даже семья, но она восстала из пепла и создала себе новое имя. Она уважаема и почитаема не меньше мужчин. Ей восхищаются все.
Это какую же силу духа нужно иметь, чтобы все преодолеть?
Так я думала, глядя на эту Беллу Герр1[1], и где-то в глубине души хотела того же. Хотела стать кем-то большим, чем просто девушка, которой нужно быть достойной женой во благо процветания своей семьи.
Хотела, но никогда не смела.
И в итоге потеряла то самое ценное, чем дорожила. Потеряла все из-за пары гадких лживых слов и теперь утешаю себя мыслью, что придет лекарь и покажет, на чьей стороне правда.
Но его все нет и нет.
Зато я вижу в окно своей спальни, как к дому возвращается наш посыльный. Почему же он один?
Подслушивать и подглядывать — верх неприличия, знаю. Но в такой момент я, пожалуй, наступлю на свои принципы и немного согрешу. В конце концов, моя жизнь стоит на кону. Должна же я знать, к какой участи или, может, даже битве нужно готовиться.
Толкаю дверь, которую никто и не думал запирать, зная, что я не посмею ослушаться, и иду в коридор. Ловлю себя на пугающей мысли, что сегодня нарушила больше правил, чем когда-либо: пререкалась со старшими, вышла из комнаты без дозволения, теперь еще и шпионить буду.
Мама, надеюсь, тебе за меня не стыдно. Ты же сама говорила, что куда хуже бездействовать, чем ошибиться. Папа, конечно, с этим не соглашался, но потому и любил тебя так, как никто никого не любил.
— Где главный лекарь? Вы нашли его?
Слышится голос отца, когда я на цыпочках подхожу к лестнице и подглядываю в щелку между балясинами.
— Сегодня его нет в городе, мой господин! Он просил отправить любого из помощников на ваш выбор, — выдает наш шустрый рыжеусый посыльный.
Сердце падает в пятки.
— Помощника? Он издевается? — вспыхивает отец.
Бабушка тут же спешит его успокоить. Но в этот момент я разделяю его гнев. Главный лекарь — безусловно, уважаемый человек в наших кругах. Его слово перекроет заявление Дьемара и бросит очень темную тень на репутацию обвинителя. У помощников такой власти нет. Были случаи, когда их подкупали. А это значит, что их вердикты против слова Дьемаров почти что пшик. Прозвучат, но мало кто им поверит.
— Свободен! — гаркает отец, грузно опускаясь в кресло.
Он прикладывает руку ко лбу. Хмурится.
— За что нам все это? Чем мы так разгневали богов? Что сделали не так?
— Мы все сделали правильно, Лайд. Наша девочка ни в чем не виновата. А этот гадкий Дьемар устроил это шоу в каких-то корыстных целях. Может, дело в наследстве? Одним богам известно, что у Дьемаров на уме. Но скоро правда откроется, — говорит бабушка.
У меня наворачиваются слезы на глаза.
Все-таки она мне верит? Верит же? Не обманывает папу лишь для того, чтобы меня не прибили часом раньше?
— Скоро? Кто знает, сколько главного лекаря не будет в столице? Унесло же его именно в этот момент, — сетует отец. — А если он явится через неделю? Тогда, когда нашу семью полощут в каждой газете? Пресекать сплетни надо на корню, а нам сейчас нечем. Хоть гильдию лекарей созывай и заставляй каждого говорить правду, скандал уже случился….
— Правду? Значит, ты ей веришь? — спрашивает бабушка.
Я замираю. Даже не дышу, так хочу услышать ответ.
— Ваша светлость! К вам прибыл господин Газюль и просит аудиенции, — прерывает в самый важный момент дворецкий.
— Газюль? И чего его принесло в такое время? — Отец хмурится.
Я полностью разделяю это мнение. Да и вообще от упоминания этого неприятного типа все внутри стягивается в ком. С первого взгляда Газюль — приличный человек, но стоит понаблюдать за ним более пяти минут, как хочется отмыться от скользких взглядов и его самодовольной нахальной ухмылки.
К слову, он только при достопочтенных господах ведет себя учтиво, а вот слуги шепчутся о том, что в стенах собственного поместья он тот еще изверг и тиран. И к подчиненным относится как мусору.
А еще в мои женихи метил, несмотря на то, что я была с детства обещана другому. Благо отец и не думал отдавать меня ему. А когда увидел, как тот злобно унижает собственного кучера, и вовсе сказал, что не хочет иметь ничего общего с таким, как Газюль.
Так чего же Газюль явился?
— Говорит, что пришел с предложением, ваша светлость, — докладывает дворецкий. — Претендует на руку нашей молодой госпожи!
Глава 3. Выбор
— Чью руку этот… — Отец спотыкается на полуслове от злости. — Чего он там хочет?! Мою дочь?!
— Ваша светлость, прошу меня простить, я лишь в точности передал причину визита господина Газюля. — Двухметровый дворецкий виновато кланяется.
— Господина, ха! — говорит отец. Он нервно оглядывается по сторонам, будто в поисках того, что можно разбить, но берет себя в руки. — Кхм. Что ж. Пригласи «господина»!
— Лайд! — суетится бабушка.
А я напрягаюсь до кончиков пальцев.
— Что ты задумал? Ты ведь не отдашь ему нашу единственную наследницу?
— Сначала выслушаем, что он скажет. Либо он не в курсе слухов, либо…
— Я в курсе! — На порог врывается худощавый шатен лет тридцати, с приторной улыбкой, скользким взглядом и с крючковатым, как у коршуна, носом. — Простите, что прервал вас, господин Морай, но хочу уведомить, что я в курсе.
— Слухи так быстро расползлись, что и до вас дошли? — Отец ведет бровью.
У меня внутри все застывает от тревожного предчувствия. Каждый раз, когда этот коршун навещал нас, происходила какая-нибудь гадость. А учитывая цель его визита, хочется попросить веревку и мыло. Вот только это слабость духа и еще одно пятно на репутации нашей семьи.
Куда ни плюнь — одни пятна.
— Столица хоть и большая, а все же мы вертимся в узких кругах, — неуклюже изображая из себя прозаика, начинает гость.
Меня перекашивает от звука его гнусавого голоса. Сколько же в нем лживых нот и самолюбования!
— Давайте перейдем к сути. Вы назвали моему человеку достаточно странную цель визита. Не хотите пояснить?
— Разумеется. Но лучше за закрытыми дверями. Не женское это дело — мужские разговоры слушать, — выдает гость и тут же ловит от бабушки суровый взгляд.
Я бы и потяжелее чем-нибудь в этого товарища запустила, но увы, нельзя.
— Что ж, надеюсь, это стоит того времени, что вы требуете, — хрипит отец, затем жестом велит неприятному гостю следовать за ним.
Дверь в кабинет закрывается, и я начинаю сходить с ума от ожидания. Говорят, приговор страшен. Но ожидание приговора и неизвестность еще хуже.
Видят боги, я не понимаю, что этот Газюль задумал. А то, что приходит в голову, — полный бред, недостойный благородного мужчины. Хотя… Газюль как раз не чурается гнусных вещей.
— Можешь перестать прятаться, Лайви, — отрывает меня от мыслей тихий голос бабушки.
Я вздрагиваю. Кидаю испуганный взгляд между балясинами и вижу, что мое присутствие раскрыто. И, кажется, уже давно.
— Вы знали, что я тут? — виновато шепчу я, поднимаясь и ожидая, когда бабушка устроит нагоняй.
Но она, кажется, не в духе и не будет ругаться. Даже больно видеть ее такой обессиленной.
— Я же не просто так твоей бабушкой называюсь, — усмехается она, только вот как-то горько. Затем становится пугающе серьезной. — Слушай меня внимательно, Лайви. Иди наверх и собери самое необходимое.
— Вы отдадите меня Газюлю?
Страх пронзает так, что пальцы идут дрожью. Все что угодно! Только не ему!
— Я бы не отдала. И отец твой, будучи в своем уме, тоже не отдаст. Но этот мужчина очень хитер и не чурается подлости. Если он объявит кому-то, что был с тобой близок, выбора у нас почти не останется.
— Но это ведь ложь! Можно доказать обратное! Лекарь…
— Лекаря в столице нет, и когда он будет, неизвестно. Я не знаю, что задумал Газюль, но мне это очень не нравится. Всю жизнь я учила тебя быть тихой и послушной, не давала тебе быть собой, быть настоящей. Такой я была и с твоей мамой. Она пришла из иной семьи, ей было очень сложно привыкнуть к нашим порядкам. До последнего дня она скучала по свободе, которой лишилась. Ты, видимо, такая же, Лайви.
— Но ведь мама была счастлива…
— Конечно. У нее была ты и твой отец. Но свобода — это нечто другое. То, чего у тебя никогда не было, и то, чего уже и не будет. Тем более если этот гад подберет нужные слова, чтобы убедить твоего отца или связать ему руки.
— Но папа знает, какой он!
— Ты мало знаешь, Лайви. А я не всесильная, моя девочка. Я всего лишь женщина. Но я дам тебе шанс. Либо беги наверх, собери вещи и поезжай к нашей дальней тетушке Агрид, либо готовься к тяжелой жизни. Пойми, другой уже не будет. Даже если останешься, ты не сможешь нормально учиться, — говорит бабуля.
И хоть умом я понимаю, что она права, сердце не согласно. Оно злится. Злится на то, что вся эта ситуации немыслимо глупая, а сделать я ничего не могу. Я как опавший лист, подхваченный бурным течением суровой реки. Только бы не утонуть.
— Мужчины считают, что женщины не знают проблем, кроме выбора наряда на бал или подбора сорта чая для посиделок, — начинает бабушка. — Но мы куда опасней, и мы куда более жестоки. Едва ты вернешься в женскую академию, то станешь посмешищем среди тех, кого еще вчера называла подругами. Станешь для них прокаженной. Ты этого хочешь?
— Нет…
— Отправляйся к тетушке, Лайви. Она поможет тебе изменить внешность. Забудь про первое имя и пользуйся вторым. И тогда, может быть, твоя жизнь станет хоть чуточку лучше.
— А как же вы? Папа ведь накажет вас, бабушка, если узнает, на что вы пошли за его спиной!
— Уж со своим сыном я как-нибудь справлюсь. Иди! — велит она.
Взглянув в ее сосредоточенные серые глаза, я не сдерживаюсь и кидаюсь в ее объятия. Едва успеваю ощутить бабушкино тепло и вдохнуть сладковатый запах, как она отрывает меня от себя и велит не терять времени.
