А я напрягаюсь до кончиков пальцев.
— Что ты задумал? Ты ведь не отдашь ему нашу единственную наследницу?
— Сначала выслушаем, что он скажет. Либо он не в курсе слухов, либо…
— Я в курсе! — На порог врывается худощавый шатен лет тридцати, с приторной улыбкой, скользким взглядом и с крючковатым, как у коршуна, носом. — Простите, что прервал вас, господин Морай, но хочу уведомить, что я в курсе.
— Слухи так быстро расползлись, что и до вас дошли? — Отец ведет бровью.
У меня внутри все застывает от тревожного предчувствия. Каждый раз, когда этот коршун навещал нас, происходила какая-нибудь гадость. А учитывая цель его визита, хочется попросить веревку и мыло. Вот только это слабость духа и еще одно пятно на репутации нашей семьи.
Куда ни плюнь — одни пятна.
— Столица хоть и большая, а все же мы вертимся в узких кругах, — неуклюже изображая из себя прозаика, начинает гость.
Меня перекашивает от звука его гнусавого голоса. Сколько же в нем лживых нот и самолюбования!
— Давайте перейдем к сути. Вы назвали моему человеку достаточно странную цель визита. Не хотите пояснить?
— Разумеется. Но лучше за закрытыми дверями. Не женское это дело — мужские разговоры слушать, — выдает гость и тут же ловит от бабушки суровый взгляд.
Я бы и потяжелее чем-нибудь в этого товарища запустила, но увы, нельзя.
— Что ж, надеюсь, это стоит того времени, что вы требуете, — хрипит отец, затем жестом велит неприятному гостю следовать за ним.
Дверь в кабинет закрывается, и я начинаю сходить с ума от ожидания. Говорят, приговор страшен. Но ожидание приговора и неизвестность еще хуже.
Видят боги, я не понимаю, что этот Газюль задумал. А то, что приходит в голову, — полный бред, недостойный благородного мужчины. Хотя… Газюль как раз не чурается гнусных вещей.
— Можешь перестать прятаться, Лайви, — отрывает меня от мыслей тихий голос бабушки.
Я вздрагиваю. Кидаю испуганный взгляд между балясинами и вижу, что мое присутствие раскрыто. И, кажется, уже давно.
— Вы знали, что я тут? — виновато шепчу я, поднимаясь и ожидая, когда бабушка устроит нагоняй.
Но она, кажется, не в духе и не будет ругаться. Даже больно видеть ее такой обессиленной.
— Я же не просто так твоей бабушкой называюсь, — усмехается она, только вот как-то горько. Затем становится пугающе серьезной. — Слушай меня внимательно, Лайви. Иди наверх и собери самое необходимое.
— Вы отдадите меня Газюлю?
Страх пронзает так, что пальцы идут дрожью. Все что угодно! Только не ему!
— Я бы не отдала. И отец твой, будучи в своем уме, тоже не отдаст. Но этот мужчина очень хитер и не чурается подлости. Если он объявит кому-то, что был с тобой близок, выбора у нас почти не останется.
— Но это ведь ложь! Можно доказать обратное! Лекарь…
— Лекаря в столице нет, и когда он будет, неизвестно. Я не знаю, что задумал Газюль, но мне это очень не нравится. Всю жизнь я учила тебя быть тихой и послушной, не давала тебе быть собой, быть настоящей. Такой я была и с твоей мамой. Она пришла из иной семьи, ей было очень сложно привыкнуть к нашим порядкам. До последнего дня она скучала по свободе, которой лишилась. Ты, видимо, такая же, Лайви.
— Но ведь мама была счастлива…
— Конечно. У нее была ты и твой отец. Но свобода — это нечто другое. То, чего у тебя никогда не было, и то, чего уже и не будет. Тем более если этот гад подберет нужные слова, чтобы убедить твоего отца или связать ему руки.
— Но папа знает, какой он!
— Ты мало знаешь, Лайви. А я не всесильная, моя девочка. Я всего лишь женщина. Но я дам тебе шанс. Либо беги наверх, собери вещи и поезжай к нашей дальней тетушке Агрид, либо готовься к тяжелой жизни. Пойми, другой уже не будет. Даже если останешься, ты не сможешь нормально учиться, — говорит бабуля.
И хоть умом я понимаю, что она права, сердце не согласно. Оно злится. Злится на то, что вся эта ситуации немыслимо глупая, а сделать я ничего не могу. Я как опавший лист, подхваченный бурным течением суровой реки. Только бы не утонуть.
— Мужчины считают, что женщины не знают проблем, кроме выбора наряда на бал или подбора сорта чая для посиделок, — начинает бабушка. — Но мы куда опасней, и мы куда более жестоки. Едва ты вернешься в женскую академию, то станешь посмешищем среди тех, кого еще вчера называла подругами. Станешь для них прокаженной. Ты этого хочешь?
— Нет…
— Отправляйся к тетушке, Лайви. Она поможет тебе изменить внешность. Забудь про первое имя и пользуйся вторым. И тогда, может быть, твоя жизнь станет хоть чуточку лучше.
— А как же вы? Папа ведь накажет вас, бабушка, если узнает, на что вы пошли за его спиной!
— Уж со своим сыном я как-нибудь справлюсь. Иди! — велит она.
Взглянув в ее сосредоточенные серые глаза, я не сдерживаюсь и кидаюсь в ее объятия. Едва успеваю ощутить бабушкино тепло и вдохнуть сладковатый запах, как она отрывает меня от себя и велит не терять времени.
Но как его не терять, если, быть может, я больше ее не увижу? Или увижу не скоро...
— Поспеши, — произносит бабуля.
Я с трудом душу скребущиеся слезы и бегу вверх по ступеням, чтобы выполнить ее наказ. Собрать самое необходимо, как сказала бабушка. Вот только эта идея не кажется мне хорошим решением.
Бабуля заверила, что справится с гневом отца, но я сомневаюсь. Ибо еще никто из нас никогда не шел против него. Не из-за страха, а потому что прежде этого не требовалось. Но теперь все пошло ко дну.
Ко дну...
Замираю, понимая одну очень гадкую и болезненную вещь. Если я сбегу к тетушке, если спрячусь, то, может, и смогу избежать брака со страшным человеком. Но тогда я окончательно запятнаю то, что должна была приумножить: честь семьи.
Я сдамся, спрячусь и всю жизнь буду в тени. Буду бояться, что кто-то меня узнает, что кто-то ткнет пальцем. А хуже всего то, что я буду засыпать и просыпаться с мыслью, что, струсив, подставила под удар семью. И неважно, ладим мы или нет и какая собака между нами пробежала. Я не собираюсь быть ходячим позором рода Морай!
Я не собираюсь быть ходячим позором в принципе!
Но что я могу сделать? Что?!
Думай, Лайви, думай!
В голове прокручивается очень опасная мысль. Мысль, которую я бы не допустила прежде, потому что хорошей девочке даже думать о таком нельзя.
Но из меня уже сделали плохую. И бабушка с папой правы: даже если нам удастся доказать, что я невиновна, шлейф косых взглядов все равно будет тянуться за мной на протяжении всей жизни.
Есть лишь один способ это остановить.
Подхожу к секретному отделению в своем комоде и достаю конверт, который должна была выкинуть, но сохранила..
Севернее столицы, в окружении густых лесов находится академия Эш-Альс. Окончить ее сложно, и многие сдаются, не пройдя и половины пути. Это не считается зазорным, зато делает тех, кто не сдался, еще более достойными.
Выдержавшие все тяготы обучения получают не только дипломы особого образца, но и назначение на лучшие посты, им открываются все двери в будущее. И там неважно, из какого ты клана или даже из какого ты класса. Неважно, во что ты веришь, неважно, беден или богат.
Все, что требуется от адепта, — отдача, острый ум и невероятное трудолюбие.
А еще в конце каждого учебного года там проводятся состязания на звание лучшего адепта, и такой адепт удостаивается встречи даже с самим государем. А награда — Кубок короля в форме золотого дракона — несет почет в семью.
Все это я нашла в газетах и книгах, после того как получила прошлым летом письмо из этой академии. Но отправили меня, конечно же, в закрытый женский пансионат мадам Кукис. Это приглашение было положено сжечь, но я припрятала его. Буду надеяться, что не зря.
Не зря еще и потому, что академия Эш-Альс славится неподкупностью и дисциплиной. И слово ее лекарей (лучших из лучших, на минуточку, во всем Ашдархе) никто и никогда не посмеет поставить под сомнение.
Но, чтобы добиться осмотра и вердикта, нужно быть либо адептом, либо профессором. И если второе мне точно не светит, то сделать все, что в моих силах, ради первого — я могу.
Нет!
Не только все, что в моих силах, а все, что нужно, чтобы добиться цели! Так говорят в той академии. И раз я собираюсь сунуться в пасть дракону, то должна быть готова ко всему. У меня нет права на ошибку, ведь я пойду туда, куда девчонке из староверов соваться никак нельзя.
Там учатся не только леди, но и мужчины. Все вперемешку. Провалюсь — и покрою позором семью так, что уже и справка от уважаемых лекарей Эш-Альса не поможет.
«Ослушалась отца, наплевала на устои семьи! Кем она себя возомнила?! Не знает своего места!» — так будут судачить все вокруг, если я оплошаю.
Но победителей не судят, как известно миру.
Потому я пойду туда и вернусь победителем!
— Вернусь победителем! — повторяю я самой себе, глядя в зеркало.
А сама до сих пор не верю, что собираюсь пойти на такое безумие.
Сейчас или никогда!
Сейчас!
Наспех пишу прощальную записку, чтобы бабушка обо мне не волновалась. Кидаю в узелок все, что потребуется для этого безумного прыжка в неизвестность, и спешу по лестнице вниз, моля богов, чтобы меня не поймали!
Иначе… Даже думать не хочу, что будет!
Сердце колотится как бешеное, потому что это первое безумие, на которое я отважилась. Внутри столько сомнений, столько страхов… И становится еще хуже, когда я слышу разговор бабушки с прислугой, доносящийся из каминного зала.
Душу болезненно колет. Я не увижу ее целый год. Но я вернусь, и тогда мы сможем быть вместе, ни от кого не прячась!
Успокаиваю себя этой мыслью и на цыпочках крадусь мимо кабинета отца к кухне, ибо через главный вход улизнуть сложнее, но застываю, когда слышу приглушенный голос: Газюль все еще здесь.
О чем они с отцом говорят — не разобрать. Хочется верить, что папа не отдаст меня этому мерзкому и подлому мужчине, но я тут же мотаю головой. После того, что случилось со мной на помолвке, ни один мужчина в наших кругах не станет рисковать репутацией, чтобы жениться на мне. Ладно если бы мы сразу всем доказали, что нас оболгали. Но теперь…
Достойной дочерью в том ключе, в каком меня хотели видеть в нашем обществе и в моей семье, мне уже не быть. Пора это принять! Цветочку из теплицы придется встретиться с реальным миром. Придется набить шишки и заработать мозоли, и я имею права сдаваться, раз уже пошла на побег.
— Где Лайви? Позовите ее сюда, — раздается громкий голос отца.
И я понимаю, что медлить больше нельзя. Собираю волю в кулак и мчу на кухню, чтобы оттуда выбежать на задний двор, а там — свобода.
Выглянув и убедившись, что никого нет, сжимаю кулаки и только хочу кинуться прочь, как натыкаюсь на кухарок, вернувшихся со двора. Одна полноватая блондинка, другая — миниатюрная брюнетка того же возраста, за тридцать. Но у обеих сейчас абсолютно одинаковое удивленное выражение лица.
Замерев, они оглядывают меня с ног до головы, задерживая взгляд то на прогулочной обуви вместо туфель, то на узле на моем плече. И без труда догадываются, что я затеяла.
— Госпожи нет в комнате! — раздается тревожный голос из дома.
— Как это нет?! Она вышла из комнаты без разрешения? — спохватывается отец. Сейчас же найдите ее! Всем искать!
А я во все глаза смотрю на кухарок, понимая, что они должны… обязаны меня выдать.
Но…
— Юная госпожа, поспешите, — неожиданно говорят они.
На секунду я теряюсь. Да, мы всегда относились друг к другу с заботой, но ведь женщин накажут, если узнают, что они не остановили меня!
— О нас не беспокойтесь. Скажем, что вас не видели. Уходите, госпожа, и постарайтесь стать счастливой, — просят кухарки так, будто это их собрались замуж за гада выдать, а не меня.
Киваю с искренней благодарностью, подхватываю платье и бегу прочь, пока нас троих тут не поймали. Добираюсь до высоких кустов и, пригнувшись, покидаю отцовский сад. А оказавшись у дороги, прыгаю в первый проезжающий мимо фаэтон.
— Вам куда? — Усатый извозчик хмурится, окидывая меня подозрительным взглядом.
— В академию Эш-Альс, только быстрее! — отвечаю я.
Лицо мужчины белеет так, что это заметно даже в оранжевых красках заката.
— Ну тогда держитесь покрепче, леди, — кивает он и вовсе не шутит.
Лошади рвут с места, и мы несемся прочь так, что жандармы могут наказать.
Надо бы держаться покрепче, а я оглядываюсь назад. На дом, на двор, по которому бегают слуги, папа и бабушка… И понимаю, что долгое время не увижу ни родных, ни это место. Место, в котором я выросла, место, за пределы которого я не выходила без сопровождения и надобности. Не видела настоящую жизнь.
И потому мне страшно до судорог в пальцах. Но решение принято.
— Назад дороги нет, — напоминаю я себе, а затем мысленно добавляю, что обязательно справлюсь.
Но даже не подозреваю, что ждет меня уже этой ночью.
Глава 4. Извозчик
Чем ближе мы подъезжаем к окраине столицы, тем разительней меняется пейзаж. Двух и трехэтажные белокаменные здания с черепичными крышами, плотно прижимающиеся друг к другу, сменяются на приземистые деревянные дома, обнесенные захудалыми заборами из потемневших досок. Только нет за ними ни стриженных кустов, ни дорожек из белого камня, ни изящных беседок или прудиков с мостиками. Зато много некошеной травы и деревяшек, сложенных в неровные кучки у самых ворот.
