— А если на тебя?
— Если на меня — значит, хреново сделал свою работу. Но я зайду правильно.
Кара коротко фыркнула — почти смех — и двинулась к восточному краю лощины, огибая гребень холма по кустарнику.
Я остался на месте и ждал, пока она займёт позицию за валуном. Гончая продолжала есть — плоская голова поднималась и опускалась, расщеплённая пасть рвала мясо.
Минут через пять кусты у восточного валуна перестали шевелиться. Кара на месте.
Пора.
Я встал за гребнем в полный рост. Голодный хищник непредсказуем — от отчаяния он может броситься даже на того, кто крупнее. Поэтому я пошёл вниз по склону, раскинув руки чуть в стороны, визуально увеличивая свои габариты. Тяжёлым шагом, с ударом пяткой о камень — чтобы вибрация била по её сенсорам. Я смотрел ей прямо в глаза, не моргая, транслируя единственную установку: «Я больше, я сильнее, это моя падаль». Ей нужно было дать время на решение, чтобы инстинкт самосохранения пересилил голод.
До неё сорок метров. Гончая подняла голову от туши.
Ноздри раздулись. Пасть захлопнулась, и янтарные глаза мгновенно нашли.
— РРРРРРРР.
Шесть лап напряглись, под песочно-серой шкурой набухли мышцы — зверь готовился бежать.
Тридцать метров. Я шёл с предсказуемым, спокойным ритмом, без рывков, которые провоцируют атаку.
Двадцать пять метров. Гончая поджала передние лапы и присела — классическая стартовая стойка. Секунда до рывка.
И она сорвалась.
Рванула на юг — к крутому склону, к камням и осыпи. Первый прыжок был очень мощным и длинным — шесть лап оттолкнулись разом. Второй уже короче, склон пошёл вверх. На третьем задние лапы поехали по сухому щебню, когти заскрежетали по камню и не нашли сцепления. Зверь потерял равновесие, грудь ударилась о склон, и гончая заскользила обратно на полметра, прежде чем выровнялась.
Тварь развернулась. Глаза быстро метнулись по лощине. Юг — скользко, только что проверила. Север — я стоял на двадцати метрах и перекрывал пологий выход. Оставались запад и восток.
Зверь крутился на месте — паника захлёстывала, но инстинкт гнал к выходу, и глаза нашли то единственное, что можно считать спасением — узкий проход между двумя валунами на востоке.
Гончая побежала туда.
Зверь вошёл в узкое место и замедлился — лапы сбились с ритма, и на секунду гончая оказалась зажата между камнями.
Из-за правого валуна выскочила Кара.
Она встала — ноги шире плеч, корпус развёрнут для броска, сеть в обеих руках. Глаза горели тем же красным огнём, что и метки на предплечьях.
Настоящая валькирия, чтоб меня.
Кара бросила сеть вперёд и вверх. Утяжелители разлетелись в стороны, и хитиновое плетение раскрылось в воздухе широким кругом, который на мгновение повис над гончей, как тень, а потом упал.
Сеть накрыла зверя целиком. Утяжелители хлопнулись о камень по обе стороны тела и завернулись под него, стягивая ячейки.
Гончая пронзительно завизжала и рванулась вперёд, но каждый рывок только затягивал петли туже.
Зверь завалился на бок. Шесть лап молотили по воздуху, хвост бился о камень, расщеплённая пасть клацала зубами, пытаясь прогрызть ячейку.
Кара напрыгнула сверху. Левой рукой вдавила верхний край сети в камень, правой навалилась на нижний. Всем телом, прижимая извивающегося зверя к земле.
Я подбежал через двадцать секунд — обогнул валун с левой стороны и упал на колени рядом. Схватил второй край сети и прижал к камню. Гончая рычала, дёргалась, скребла когтями по плетению, но мы давили сверху, и рывки слабели с каждой секундой.
Глаза зверя расширились, наполнились ужасом и яростью.
— Держу, — выдохнула Кара.
— Я тоже.
Мы ждали, когда зверь выдохнется и перестанет рваться. Сеть под моими ладонями вибрировала от конвульсий — я чувствовал жар звериного тела.
Пульс: 170
Через минуту рывки стали реже. А через две рык перешёл в тяжёлое хриплое дыхание. На третьей минуте гончая замерла и лежала на боку, часто дыша.
Взгляд сестры изменился — она чувствовала.
Через десять минут гончая перестала рваться.
— Что теперь, Рик?
— А я знаю? Чей Зов?
— Мой…
Сестра выдохнула и медленно опустила левую руку к морде гончей — положила её рядом, на камень, ладонью вверх.
Зверь потянулся ноздрями к ладони. По носу прошла морщина — гончая разбирала запах, включая чужую кровь сородича с Зубов. Знакомый запах и чужой одновременно, и эта смесь сбивала зверя с толку — ноздри раздувались, сжимались и раздувались снова.
— Сирка, — тихо сказала Кара.
Гончая дёрнула правым ухом.
Кара медленно продвинула ладонь ближе к морде. Сантиметр, ещё сантиметр, ещё один. Гончая снова понюхала — на этот раз долго — и дыхание начало выравниваться. Рваные частые вдохи растягивались, пауза между ними росла. Пульс 88… 82… 76. Падал! Зверь успокаивался!
Ладонь Кары коснулась носа гончей.
Воздух между ладонью девушки и мордой зверя пошёл рябью.
Татуировки на предплечьях сестры вспыхнули. Красный лихорадочный свет, который жёг её изнутри неделю, сменился тёплым золотистым сиянием.
Пульсация замедлилась, стабилизировалась и замерла на ровной частоте, которая совпала с дыханием гончей — вдох, пауза, выдох. Пламя перестало плясать на сквозняке.
Зов прошёл.
Проведен анализ ментальной синхронизации.
Получено опыта: + 80.
Гончая один раз лизнула ладонь Кары шершавым горячим языком и окончательно перестала рваться.
Я не мог понять, как осознал, что связь состоялась. Просто в какой-то момент стало очевидно — Кара и гончая теперь связаны.
Девушка уверенно начала снимать сеть. Сначала с морды — осторожно, распутывая ячейки, освобождая расщеплённую пасть.
Я напрягся, но гончая лежала спокойно и смотрела на неё янтарными глазами, в которых ярость давно потухла. Каждую лапу Кара высвобождала отдельно, и зверь не дёргался — только глубоко дышал.
Через минуту тварь лежала у ног сестры. Полностью свободная.
Кара сидела на коленях на камне, и её руки дрожали. Она не вытирала свои слёзы, потому что и слезами это назвать нельзя. Скорее всё то напряжение, которое она держала в себе неделю, наконец, отпустило. Татуировки теперь горели ровным красным.
Она обернулась ко мне. Посмотрела секунду — и порывисто, всем телом, наклонилась и обняла меня за шею.
Я замер. Кара обнимала крепко — две секунды, не больше — и тут же отпрянула, отвернулась и прокашлялась в кулак.
— Ну. Это. Кхм.
— Кара. Я всё понимаю.
— Молчи, Рик. Просто молчи.
Кашлянула ещё раз, провела ладонью по лицу и выпрямилась.
Гончая смотрела на нас обоих с земли — словно наблюдала за своими. Сестра расправила плечи, подняла подбородок и сделала вид, что последних пяти секунд не существовало.
Я не выдержал.
— Сирка? Серьёзно?
— Да.
— Это что вообще значит?
Кара посмотрела на зверя и положила ладонь на его холку — между хитиновыми чешуйками, где шерсть была мягкой и короткой. Невероятно, но Сирка приняла это прикосновение, не дёрнувшись.
— «Сирая» — слышал слово? Ты забыл, как нас в семь лет на рынке шпыняли? «Сирые» называли? Это значит сирота.
— Точно, — я поджал губы.
Эмоции Рика на секунду проступили, и стало обидно, но потом эта обида эволюционировала в привязанность.
Мне почему-то стало жаль Кару, которая всю свою жизнь моталась по этому миру. И всю свою жизнь она не позволяла себе слабость — иначе бы их с Риком сожрали.
Я был рад, что в её жизни произошло что-то, что позволило улыбаться. Прав был Варг, когда сказал, что Кара станет красавицей. Теперь, когда моя сестра начала улыбаться — я понимал, почему делец был так в этом уверен.
— Вот эта гончая — сирая, — тихо сказала Кара. — Стая её бросила, или сама ушла, не знаю. Она сидела тут одна на чужой туше, без своих. И нашла еду. — девушка посмотрела на тварь, её пальцы медленно перебирали шерсть на холке. — Я тоже сирая, Рик. Сирота с детства. Ты тоже, но ты — мой брат, у тебя есть я. А по-настоящему — мы оба сирые, без рода клана и места.
Она помолчала и подняла на меня глаза.
— Это не просто имя, Рик. Сирые узнают сирых. Она меня выбрала, потому что я такая же. Зов тянет к тому, кто на тебя похож. Так мне кажется.
Я молчал. В голове проносилось всё: серость, одиночество, зверь без стаи. Шакалы, которых о которых я думал — они тоже серые, деградировавший вид, тоже сирки по природе, хоть и стайные. Сирки — потому что больше никому не нужны.
Серый…
Это имя, которым можно было охарактеризовать мою прошлую жизнь. Кара была права — Зов выбирал по подобию, и мой зверь, если он будет…
Будет таким же, как я.
— Хорошее имя, — сказал я. — Сильное.
— А что ей давать — «Малышку» какую-нибудь? Тьфу, позорище клановое. — Кара фыркнула. — Она жрёт дрейков и убивает с одного укуса. Какая она малышка. Она — Сирка.
— Сирка, — повторил я.
Гончая подняла голову на звук. Янтарные глаза нашли Кару, задержались на ней и медленно закрылись. Плоская голова опустилась на колено девушки — зверь нашёл то место, где можно перестать бежать.
— А насчёт того, что мы без рода и клана… — добавил я. — Ты подожди, всё изменится.
— Теперь я тебе верю, Рик, — она серьёзно кивнула. — Можешь на меня положиться. Можно её покормить?
— Конечно.
Кара достала из мешка одну из двух оставшихся тушек грызуна и положила перед Сиркой на камень.
Гончая понюхала и не стала есть.
— Что такое? — Кара нахмурилась. — Не хочет?
— Ждёт, — ответил я. — Ты ей дала, но сама свою долю не взяла. Она думает, что добычу нужно делить, и не ест, пока хозяйка не съест первой.
Кара посмотрела на тушку. Медленно отломила от грызуна маленький кусок — символический, с ноготь — и положила в рот. Пожевала, проглотила.
Сирка тут же взяла остаток. Ела спокойно, без той жадности, с которой рвала мясо дрейка в лощине. Откусывала, жевала и глотала.
— Что это значит? — тихо спросила Кара, наблюдая.
— Ну… — я улыбнулся. — Похоже, она признала тебя хозяйкой. Стайные гончие живут по иерархии — вожак ест первым, остальные после. Это её способ сказать, что ты — главная.
Кара смотрела, как Сирка доедает грызуна. На её лице медленно проступало выражение, которого я никогда не видел в Яме — ошеломлённое счастье человека.
— Ну, — сказала она и расправила плечи. — Теперь я вожак. Дам ей вторую тушку, пусть наедается.
Кара потянулась к мешку, но я жестко перехватил её за запястье.
— Нет.
