Выйдя из столовой, я стянул галстук и сунул его в карман брюк, а потом расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки, пытаясь хотя бы немного избавиться от ощущения удавки на шее.
Мне нужно было просто пару минут наедине с собой, чтобы привести мысли в порядок, а потом вернуться обратно и доиграть свою роль до конца, не показывая никому, насколько сильно меня выбила встреча с Азалией.
Но сейчас все эти мысли перестали иметь значение.
Она стоит у перил, повернув голову в мою сторону. Свет из дома падает сбоку, скользит по рыжим прядям волос, по тонкой линии шеи и освещает ее лицо только наполовину. Несколько секунд Азалия смотрит прямо на меня, а потом первой отводит взгляд куда-то в сторону сада, словно дольше выдерживать этот зрительный контакт ей просто не хочется.
Раньше она всегда смотрела меня открыто и доверчиво, будто вообще не умела скрывать собственные чувства. Сейчас она смотрит совсем иначе – настороженно и холодно. И причину этого я очень хорошо знаю.
Замерев в проеме, даже не пытаюсь сделать шаг вперед. Несколько секунд просто смотрю на нее, встречаясь взглядом ее серых глаз, и от этого ураган внутри поднимается только сильнее. Нас разделяют всего несколько метров, тишина ночной веранды и слишком много прошлого, которое ни один из нас, видимо, так и не оставил по-настоящему позади.
В голове мелькает мысль, что можно просто уйти. Вернуться обратно в дом, к гостям, разговорам и чужим голосам, сделать вид, будто этой встречи не было. Не ворошить прошлое. Не возвращаться туда, где я сам когда-то поставил точку. Это было бы правильнее, чем снова приближаться к ней. Особенно сейчас, когда у нее своя жизнь, муж, другой мир, в котором мне, по-хорошему, вообще не должно быть места.
Только мозг почему-то отказывается слушать доводы разума.
Все-таки сделав несколько шагов, останавливаюсь, не решаясь подходить ближе. Не потому, что не хочу, а потому, что хочу слишком сильно. И это желание сейчас совсем не похоже на то, что было десять лет назад. Тогда меня сносило от страсти, от новизны, от того, как она смотрела на меня. Сейчас же все намного глубже и опаснее.
– Не знал, что ты выйдешь, – произношу первое, что приходит в голову.
Слова звучат глупо, но тишина давит еще сильнее. Азалия медленно выпрямляется и поворачивается ко мне полностью. На ее лице нет ни растерянности, ни удивления – только холодная сдержанность. Она бросает на меня быстрый взгляд и почти сразу отворачивает голову, будто не хочет задерживаться на мне дольше необходимого.
– Это не твоя веранда, – отвечает она безэмоционально.
Я едва заметно усмехаюсь, больше пытаясь скрыть собственное напряжение. Кажется, Азалия заранее решила держать меня на расстоянии и не собирается делать ни шага навстречу. И, думаю, имеет на это полное право, потому что однажды именно я показал ей, чем заканчивается любая попытка подпустить меня слишком близко.
– Справедливо.
После этого снова повисает пауза, наполненная тем, что не помещается в обычный разговор. Я смотрю на Азалию и понимаю, что она почти не изменилась и одновременно стала совершенно другой. Все та же линия губ, тот же взгляд, от которого внутри сбивалось дыхание, но теперь в нем нет ни тепла, ни растерянной нежности девятнадцатилетней девчонки, которая смотрела на меня так, будто я для нее значил слишком много.
Теперь ее взгляд изменился, словно она заранее ждет удара от меня. А хуже всего то, что я не могу ее за это винить, потому что когда-то именно я и научил ее смотреть на меня так.
От воспоминания о том утре ледяная рука крепко сжимает сердце. Я снова вижу ее лицо после моего «забудь», слышу хлопок двери и понимаю, что тогда просто оставил Азалию одну разбираться с последствиями собственного решения.
Иногда мне казалось, что со временем память все-таки сотрет детали – ее взгляд утром, то, как дрожали ее пальцы, пока она одевалась. Как она пыталась не показывать, что я только что раздавил ее одним коротким «забудь». Но ничего не стерлось. Я просто научился не вытаскивать эти воспоминания наружу слишком часто.
– Как ты?
Спрашиваю потому, что просто хочу услышать ее голос еще раз. Хочу хотя бы несколько минут поговорить с ней нормально, без этой холодной вежливости.
Чуть приподняв бровь, Азалия поджимает губы. Взглянув на меня, она снова переводит его куда-то за мою спину.
– Нормально.
Конечно. Какой еще ответ я ожидаю услышать? Что она расскажет мне правду? Что впустит меня в свою жизнь после того, как однажды я сам сделал все, чтобы она больше никогда мне не доверяла? Да и что я вообще хочу услышать? Что она скучала? Ждала? Ненавидела? Любой из этих ответов ударит одинаково сильно.
– Давно работаешь с отцом? – перевожу диалог на безопасную тему.
Шумно выдохнув, она дергает плечом, словно уже устала от самого факта этого разговора.
– Достаточно давно, – выдает коротко, без единого шанса продолжить тему.
Киваю, хотя ее ответ ничего не меняет и ничего не объясняет. Просто пытаюсь удержать диалог, который рассыпается каждую секунду.
Никогда бы не подумал, что однажды мне будет настолько сложно разговаривать с Азалией. Раньше рядом с ней все было слишком простым: ее эмоции читались мгновенно, а сейчас я будто разговариваю с человеком, которого одновременно знаю слишком хорошо и не знаю совсем.
Снова тишина.
Внутри постепенно нарастает раздражение на собственную беспомощность и на то, что рядом с ней я впервые за долгое время не понимаю, как правильно себя вести. Любая фраза кажется неуместной, а любое действие либо слишком запоздалым, либо способным все только испортить еще сильнее. Я привык все контролировать, но рядом с ней снова превращаюсь в того человека, который однажды испугался собственных чувств настолько, что предпочел сделать ей больно.
– Ты даже не смотришь на меня нормально, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.
Азалия замирает на какую-то долю секунды. Настолько коротко, что другой человек, возможно, вообще ничего бы не заметил. Чуть вздернув подбородок, она наконец поднимает на меня взгляд. Она смотрит не мимолетно, не вскользь, не отворачиваясь сразу в сторону, а так, будто наконец позволяет мне увидеть, насколько сильно изменилось ее отношение ко мне.
– А должна? – задает она вопрос, чуть наклонив голову.
В ее тоне нет злости, но этого не становится легче.
– Хотя бы из вежливости, – хмыкаю, хотя грудную клетку сдавливает, словно тисками.
– Мы поздоровались, – выдыхает она. – Этого достаточно.
Достаточно.
Это слово неожиданно ударяет так сильно, словно Азалия одной фразой перечеркнула все, что между нами когда-то было. Или могло быть.
Сделав один короткий шаг, почти неосознанно сокращаю расстояние. Она не отступает, но и не двигается навстречу. Просто остается стоять на месте, и от этого почему-то близость ощущается еще острее.
– Десять лет прошло, – тихо хриплю я, словно сам пытаюсь осознать эту цифру.
Азалия внимательно смотрит на меня, и впервые за весь разговор в ее взгляде что-то мелькает, похожее на старую боль, которую она очень долго прятала внутри.
– Да, – кивает она. – И ты тогда все решил довольно быстро.
Эти слова врезаются под ребра, будто острый нож. Сжав челюсть, чувствую, как внутри неприятно поднимается чувство вины, которое я привык давить еще много лет назад. Только рядом с Азалией оно снова оживает с пугающей легкостью. Потому что как бы я ни пытался оправдать себя возрастом, Мстиславом, Владимиром Сергеевичем и обстоятельствами, правда все равно остается слишком простой: я испугался. Испугался того, насколько сильно она стала для меня важна всего за одну ночь.
– Я был неправ.
Она чуть прищуривается, словно пытается понять, серьезно ли я это говорю.
– Правда?
– Да.
Я жду чего угодно – злости, упреков, холодного смеха. Но Азалия просто медленно выдыхает и отводит взгляд в сторону, будто смотреть на меня дольше еще нескольких секунд для нее уже невыносимо.
– Поздно, – говорит она без истерики или обвинений.
Подойдя еще ближе, почти вплотную, ощущаю тепло ее тела и знакомый аромат сирени. Внутри все сжимается от этого маленького, но одновременно большого расстояния. Хочется дотронуться до нее хотя бы кончиками пальцев, убедиться, что она настоящая, а не очередное воспоминание, которое я таскаю за собой все эти годы.
– Я не должен был говорить это тогда, – произношу хрипло.
– Но сказал.
На этом разговор снова обрывается.
Я хочу объяснить. Рассказать, почему тогда испугался, почему решил все за нас обоих, почему позволил ей уйти, не остановив. Но любые оправдания сейчас звучат жалко. Особенно рядом с ней – той, которую я когда-то заставил поверить, что одна ночь для меня ничего не значила.
В этот момент замечаю, как ее взгляд медленно скользит ниже, к распахнутому вороту моей рубашки. Проследив за ним, только сейчас понимаю, куда она смотрит.
Кулон.
Тот самый.
– Я его всегда ношу, – объясняю спокойно, хотя это спокойствие дается слишком тяжело.
На самом деле этот кулон стал для меня гораздо большим, чем просто украшение. Когда-то она подарила его мне, сразу после похорон, тихо сказав, что теперь я не один. Тогда ей было всего одиннадцать, но почему-то именно эти слова я запомнил лучше всех чужих соболезнований. И, кажется, с тех пор ни разу не снимал цепочку дольше, чем на несколько минут.
Облизнув губы, Азалия медленно поднимает глаза.
– Спасибо, что хоть это не забыл.
Фраза врезается в меня, как удар молотом по голове. А в словах слишком ясно слышится другое: «Меня забыть ты смог».
– Я не забывал, – признаюсь, глядя ей прямо в глаза.
– Значит, память у тебя работает очень избирательно, – горько усмехается она.
Впервые за долгое время я просто молчу, чувствуя, как слова Азалии тяжело оседают где-то в груди, потому что мне нечего возразить. Она слишком точно попадает в то, от чего я сам все эти годы пытался отвернуться.
Мы стоим слишком близко и слишком долго. Я понимаю, что больше не могу держать эту дистанцию. Хочется сократить последние сантиметры, коснуться ее, прижать к себе, проверить, почувствует ли она то же самое, что чувствую сейчас я.
Но если я сделаю это, то она не останется, а просто уйдет.
– Аза… – начинаю я тихо.
– Не надо, – перебивает она сразу, словно заранее знает, что я собираюсь сказать.
Всего одна фраза, но в ней столько усталости и внутренней защиты, что я замолкаю. Ощущение, словно она провела четкую и болезненную границу.
Сделав шаг назад, Азалия увеличивает расстояние, потом разворачивается и идет к двери, даже не обернувшись. Я смотрю ей вслед до тех пор, пока дверь за ней не закрывается, оставляя меня одного.
В наступившей тишине вдруг понимаю одну простую вещь: девочка, которая когда-то смотрела на меня с безоговорочной любовью, осталась где-то десять лет назад.
А женщина, вернувшаяся сейчас в дом, больше не собирается делать вид, словно между нами вообще когда-то что-то было.
Тяжело выдохнув, достаю из кармана пачку сигарет. Зажав сигарету между губ, щелкаю зажигалкой, затягиваюсь и прикрываю глаза, чувствуя, как никотин обжигает легкие.
Только легче не становится, потому что впервые за очень долгое время я позволяю себе признать очевидное – все это время Азалия так и не стала для меня просто прошлым.
Глава 11
Азалия
Закрыв за собой дверь, ощущаю, как натянутая до предела нить, которая все это время каким-то чудом еще держалась, обрывается. Иду по коридору, не сразу понимая, куда именно направляюсь. Шум дома возвращается обратно. Сначала приглушенный, словно через толщу воды, потом все отчетливее: голоса гостей, смех, звон бокалов и даже музыка где-то вдалеке. Все это кажется неправильным после того, что только что произошло на веранде. Будто мир вокруг почему-то продолжает жить как ни в чем не бывало, пока у меня внутри снова кровоточит рана, которую я десять лет старательно пыталась залечить.
Я держу спину прямо, словно это может удержать меня в равновесии. Плечи напряжены так сильно, что начинает тянуть шею, пальцы едва заметно подрагивают, и я прячу это, обхватив себя за локти. Стараясь дышать медленно, пытаюсь хотя бы внешне выглядеть спокойно, хотя внутри штурмует целый ураган.
Очень глупо реагировать на Гордея спустя столько лет. Я ведь была уверена, что все осталось в прошлом и время наконец сделало свое дело.
Только почему от одного его взгляда у меня снова ощущение, будто мне девятнадцать и я стою перед человеком, который одним словом способен разрушить мне весь мир?
Я не забывал.
Эти слова всплывают в голове без приглашения, и отзываются в желудке тяжелым шаром, с острыми шипами. Сделав рваный вдох, резко выдыхаю и сворачиваю к лестнице. Мне нужно побыть наедине хотя бы минуту, потому что, если я сейчас останусь среди людей, а кто-то еще задаст мне вопрос или просто внимательно посмотрит в глаза, я не выдержу.
Быстро поднявшись на второй этаж, проскальзываю в комнату. Закрыв дверь, прислоняюсь к ней спиной и, запрокинув голову, закрываю глаза.
Я просто стою так, не двигаясь, и отчетливо чувствую, как быстро колотится сердце. Слишком быстро. Настолько, будто я не ушла с веранды, а бежала без остановки.
Проведя ладонью по лицу, пытаюсь собраться, но это не помогает, потому что мысли все равно возвращаются к Гордею. К тому, как он стоял слишком близко. Как смотрел. Как говорил мое имя этим хриплым голосом, от которого внутри все предательски дрожало еще тогда, десять лет назад.
И хуже даже не то, что он изменился, а то, что какая-то часть меня все еще слишком хорошо помнит его прежнего. Помнит не только боль, но и то, как рядом с ним когда-то было спокойно. Как мне казалось, что рядом с Гордеем ничего плохого со мной просто не может случиться.
Какая же я тогда была дура.
Резко распахнув глаза, отталкиваюсь от двери и медленно прохожу вглубь комнаты. Машинально поправляю волосы, пытаясь занять руки хоть чем-то, а в памяти снова вспыхивает один-единственный образ: расстегнутый ворот его рубашки, и сдвоенная цепочка.
Он носит его.
Все эти годы.
От этой мысли внутри поднимается странное, болезненное чувство, в котором слишком многое смешивается сразу: раздражение, злость, старая обида и что-то еще, чему я упорно не хочу давать название.
После его слов на веранде все становится только хуже, потому что было бы проще, если бы этот кулон оказался привычкой. Да чем угодно, что ничего не значит.
Но он смотрел на меня так, будто действительно не забывал.
Если для него та ночь не была ошибкой, тогда почему десять лет назад он так легко заставил меня поверить в обратное? Зачем было говорить «забудь», смотреть на меня так холодно, будто ничего не произошло, если все это время он продолжал хранить на себе вещь, связанную со мной?
Или его память действительно работает выборочно.
Настолько выборочно, что помнить кулон оказывается проще, чем помнить, что он сделал со мной после той ночи.
Я медленно выдыхаю, чувствуя, как под ребрами начинает гореть.
Меня злит то, что у меня к Гордею до сих пор слишком много вопросов, на которые я не получила ответов. И, что еще хуже, какая-то часть меня все еще хочет их услышать.
Стук в дверь раздается неожиданно громко, и я вздрагиваю.
