Читать «Аэропорт отложенной жизни» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 12 из 13
— Ненавижу, когда это работает.
Комната перевеса была совсем не похожа на склад багажа. Я ожидал увидеть весы, ленты, металлические стеллажи, чемоданы с бирками, аэропортовую унылость. Вместо этого мы попали в небольшое помещение с деревянным столом посередине, старым напольным весом у стены и несколькими рядами полок. На полках лежали вещи. Не просто вещи — маленькие человеческие доказательства. Детские рисунки, связки писем, стопки неоплаченных счетов, фотографии в рамках, пустые бутылки, мягкие игрушки, мужские рубашки, женские туфли, блокноты, школьные дневники, ключи, засохшие букеты, коробочки с украшениями, подарочные пакеты, лекарства, свечи для торта в форме цифр.
Над столом висела табличка: «Лишнее — не всегда ненужное. Иногда оно просто не ваше».
Марина прочитала и сразу отвернулась.
— Манипулятивно, — сказала она.
— Очень, — согласился Сева. — Но эффективно.
— Кто всё это принёс?
— Люди.
— И что они с этим делают?
— По-разному. Кто-то оставляет. Кто-то забирает. Кто-то впервые понимает, что тащил не вещь, а роль.
— Вы можете нормально разговаривать? — спросила Марина. — Без этих ваших фраз, от которых хочется или плакать, или дать в лицо?
Сева потрогал щёку.
— Второе у вас уже получилось.
— Не нарывайтесь.
Он кивнул на стол.
— Открывайте чемодан.
Марина не двигалась.
— Я сказала, ничего не выброшу.
— И я сказал, смотреть.
— Я сама знаю, что там.
— Нет.
— Что значит нет? Это мой чемодан.
— Поэтому вы знаете вещи. Но не знаете, что они делают с вами.
Марина посмотрела на меня.
— Скажите ему, что он невыносим.
— Он невыносим.
— Спасибо.
— Но чемодан открыть всё равно придётся.
— Предатель.
— Я скорее трус с периодическими вспышками честности.
Она усмехнулась, но руки всё равно дрожали, когда она начала снимать плёнку. Плёнка шуршала громко, как сухие листья на кладбище. Арсен стоял у двери, явно не зная, куда деть себя. Я прислонился к стене. Сева положил рядом со столом пустую корзину с надписью «На обратный рейс». Не «в мусор». Не «оставить». Именно «на обратный рейс». Хитро.
— Это ещё что? — спросила Марина.
— Для вещей, которые пока не летят.
— А где корзина для людей, которые пока не живут?
— Весь аэропорт, — сказал Сева.
Марина вздохнула. Чемодан открылся. Вещи лежали плотно, слоями, как геологическая история материнской тревоги. Сверху котлеты в контейнерах, завёрнутые в пакеты, чтобы не протекло. Под ними лекарства. Потом шарф. Потом детская куртка — явно старая, не по размеру Маше, если той сейчас около двадцати. Потом фотоальбом. Марина сразу положила на него ладонь.
— Это летит.
— Мы ещё не смотрели, — сказал Сева.
— Это летит.
— Хорошо.
Он не стал спорить. И от этого Марина, кажется, растерялась. Ей нужна была борьба, чтобы оправдать защиту. А когда никто не нападает, руки всё равно держат щит, но выглядят уже глупо. Она достала первый контейнер.
— Котлеты. Домашние.
— Сколько? — спросил Арсен.
— Двенадцать.
— Вы летите к дочери или везёте обед на футбольную команду?
— Она любит.
— Любила, — тихо сказал Сева.
Марина замерла.
— Что?
— Вы сами сказали: в детстве любила.
— Люди не перестают любить котлеты.
— Перестают любить, когда котлетами закрывают рот.
Марина посмотрела на контейнер. Потом на корзину «На обратный рейс». Потом обратно.
— Я не оставлю все.
— Не надо все.
— Одну оставлю, — сказала она. — Нет. Две. Остальные возьму.
— Почему две? — спросил я.
— Чтобы не выглядеть так, будто меня тут перевоспитали.
— Уважительная причина.
Она положила два контейнера в корзину. Сразу стало видно, что это не про котлеты. Как только пластик коснулся дна корзины, Марина вздохнула так, будто оторвала от себя не еду, а кусок старой функции. Лицо у неё стало злым, почти обиженным.
— Дальше, — сказал Сева.
— Не командуйте.
— Дальше, пожалуйста.
— Ещё хуже.
Она достала лекарства.
— Это маме сказала взять.
— Дочери? — спросил я.
— Себе. Мама сказала, мало ли что. Давление, желудок, аллергия, сердце, нервы, понос.
— Полный спектр.
— У неё так любовь выглядит. Через угрозу организма.
— Сколько вам реально нужно? — спросил Сева.
Марина начала перебирать коробки. Уверенно отложила две. Потом ещё одну. Потом взяла тонометр и замерла.
— А это зачем? — спросил Арсен.
— Давление мерить.
— У дочери?
— У меня.
— Вы часто меряете?
— Когда нервничаю.
— И помогает?
— Я знаю цифры.
— А нервы?
Марина посмотрела на него.
— Ты специально такой?
— Нет. Я натуральный.
Она усмехнулась, но тонометр положила в корзину. Не сразу. Сначала подержала, посмотрела на него, как на маленький прибор контроля над хаосом, и только потом отпустила. Я почти физически почувствовал этот жест: отказаться не от вещи, а от иллюзии, что если ты знаешь давление, значит, управляешь жизнью. Потом пошли подарки. Полотенца. Носки. Конфеты. Книга про женское здоровье. Крем для рук. Пакет с гречкой.
— Гречка? — спросил я.
— Хорошая. У нас дешевле.
— Вы летите в Казань. Там есть гречка.
— Не такая.
— Марин.
— Что?
— Гречка остаётся, — сказал я.
— Почему ты вообще решаешь?
— Потому что кто-то должен спасти Казань от интервенции крупы.
Арсен засмеялся. Сева тоже. Марина держалась три секунды, потом рассмеялась сама. И это был первый её настоящий смех. Не фырк, не защитная реакция, а смех женщины, которая вдруг увидела себя со стороны: сорок шесть лет, аэропорт, странные люди и пакет гречки как дипломатический груз.
— Ладно, — сказала она. — Гречка остаётся. Но если у Машки дома плохая крупа, это будет на вашей совести.
— Я готов нести этот крест.
Она положила гречку в корзину. Чемодан становился легче. Но вместе с этим Марина становилась как будто не спокойнее, а тревожнее. Пока чемодан был набит, у неё была форма. Она знала, кто она: мать, которая всё предусмотрела. С каждой вынутой вещью образ трещал. Под ним появлялась женщина, которой придётся приехать к дочери без брони из пакетов и сказать что-нибудь человеческое. А это гораздо страшнее, чем оплатить перевес. Наконец на столе остался альбом. Старый, толстый, в потёртой обложке с выцветшими цветами. Марина не хотела его доставать. Даже не пыталась сделать вид, что это просто вещь. Она сразу села и прижала альбом к груди.
— Он летит, — сказала она.
— Расскажите, — сказал Сева.