— Вы общаетесь?
— Да, он регулярно ко мне приезжает с проверками, как я тут. Последний раз был… — он на секунду задумывается, — с дочерью и с женой, — добавляет Пашка осторожно.
Я делаю жадный глоток кофе и перебиваю:
— Так, ты говоришь, у него свое охранное агентство? Расскажи подробнее.
Пашка кивает, и в его голосе появляется уважение, которое он даже не пытается скрыть:
— Да, у него свое дело, открыл пару лет назад. Не просто охрана, а… — он делает паузу, подбирая слова, — он берет частных клиентов. Людей с деньгами и с положением. Бизнесмены, какие-то чиновники, иногда даже те, у кого свои службы есть, но им нужно что-то… надежнее. Там не просто охрана, там все вместе — сопровождение, проверка людей, иногда даже… — он замолкает на секунду и смотрит вперед, — иногда решают вопросы, которые официально никто решать не будет. Мурад мне ничего не рассказывает, но я пару раз слышал его разговоры по телефону и сделал такие выводы.
Я чуть прищуриваюсь, внимательно слушая.
— То есть он снова влез в эту систему?
Пашка качает головой.
— Не совсем. Он теперь не внутри нее, а рядом. И, если честно, так даже удобнее. Он сам выбирает, с кем работать, и сам решает, в какие истории влезать, а в какие лучше не надо. Он не прогибается ни под кого, и платят им за это нормально, — добавляет он, но тут же качает головой. — Хотя… дело даже не в этом.
— А в чем тогда?
Пашка доедает свой завтрак и продолжает:
— В связях. Он через эту работу снова обрастает нужными людьми. Те, кого он охраняет, потом сами к нему приходят, с предложениями, с просьбами и с контрактами. Он не просто их прикрывает, он им становится нужен. А когда ты нужен таким людям, у тебя появляются рычаги. Это уже Мурад мне сказал, когда я просился к нему на работу, а он сказал, что мне еще рано.
— И ты с ним часто видишься?
— Ну, так, — он кивает. — Он приезжает ко мне почти каждый месяц. Иногда чаще, если получается. Привозит что-нибудь, спрашивает, как дела, мозги вправляет, если надо.
— Мозги вправляет? — я чуть улыбаюсь.
— Он умеет, — Пашка смотрит на меня серьезно. — С ним не особо поспоришь. Он вообще хочет, чтобы я после училища в МВД пошел. Пока учусь, обещал взять к себе, подработку дать.
— Понятно…
Пашка откидывается на спинку кресла и тоже берет стаканчик кофе в широкие ладони.
Брат смотрит на меня без осуждения, и тишина между нами уже не такая тяжелая, как в начале, но в ней все равно есть что-то непроговоренное, и я, собираясь с мыслями, тихо говорю:
— Мне жаль, что все так получилось.
— Я тебя не виню, систер.
— Ну ладно… а как там Вика? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.
— Работает, — коротко отвечает он. — Консультантом в магазине одежды.
— Вы видитесь?
— Иногда, — он пожимает плечами. — Но она… живет своей жизнью. Когда стало известно, что отцу дали тринадцать лет, она заявила, что ждать его не будет.
Я киваю, потому что от мачехи я другого и не ожидала.
— А отец?
— Ну, я приезжаю к нему раз в год, — говорит Пашка. — Не чаще. У нас тут с увольнительными строго. А ты, если хочешь, съезди…
Я медленно киваю и даже записываю себе адрес, где он отбывает срок, но прекрасно знаю, что к отцу я не поеду. Его пощечина до сих пор звенит в ушах, стоит мне вспомнить день свадьбы и его слова о том, что я всех опозорила…
— Расскажи лучше, как у тебя дела? — спрашивает Пашка. — Чем ты занималась во Франции?
— О, да рассказывать особо нечего, — я пожимаю плечами. — Я кое-как доучилась на международном праве и нашла сносную работу в юридической фирме. Как видишь, замуж за француза не вышла, высот в карьере тоже не добилась. Да мне и не нужно было…
— Вот как…
Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам, отбрасывая их назад.
— А ты что хотел услышать? Что я там карьеру построила, офис с панорамными окнами купила и вышла замуж за француза с виноградником в комплекте?
Пашка широко улыбается.
— Не, ну виноградник — это было бы сильно.
— Ага… В общем, жила как все. Работа, дом, иногда куда-то выбиралась. Ничего особенного.
Когда мы возвращаемся к воротам училища, я чувствую легкую опустошенность. Мы останавливаемся, и я понимаю, что снова не знаю, как правильно попрощаться.
Он решает это за меня:
— Слушай, в эти выходные Мурад забирает меня на турбазу, — говорит он, чуть понизив голос. — На охоту.
Я вскидываю на него взгляд, а Пашка неловко чешет затылок, как будто сам не до конца уверен, зачем вообще начал этот разговор.
— Если планы не поменяются, то мы будем ночевать на турбазе. Там собираются все свои. Друзья, знакомые. Это у них каждый год так.
— Классная традиция… — тяну я.
— Ага, — он кивает, потом на секунду замолкает и добавляет уже осторожнее: — Ты это… если хочешь… приезжай.
Я молчу, переваривая это предложение, а он вдруг смотрит на меня внимательнее.
— Я сделаю вид, что ничего тебе не говорил.
Прищурившись, я смотрю на Пашку еще пару секунд, а потом коротко киваю.
— Я подумаю…
Глава 8
Я усаживаюсь на холодную столешницу, чувствуя, как через тонкую ткань платья тянет сыростью дерева, и медленно провожу пальцами по гладкой поверхности. Мне катастрофически необходимо чем-нибудь занять руки, потому что внутри слишком много напряжения, которое нельзя выпустить ни движением, ни словами.
Турбаза, на которую я приехала, находится далеко за городом, и в кое-каких местах здесь еще даже лежит снег, поэтому сырость загородного дома — это первое, что бросается мне в глаза, несмотря на то, что в камине с лихвой горят дрова.
Я долго сомневалась, прежде чем приехать сюда, перебирала в голове десятки вариантов, начиная от того, чтобы просто проигнорировать слова Пашки, и заканчивая тем, чтобы заявиться сюда под вечер, без лишних глаз, когда Паша, Мурад и его друзья разожгут костер и после — разойдутся по домам.
За окнами уже темно, только отражается бледный свет фонаря, размытый и неровный, и в этом свете кухня кажется будто не жилой, а временной, как все в жизни Мурада сейчас — временное, шаткое, собранное на силе воли и упрямстве.
Я не двигаюсь, даже когда слышу, как хлопает входная дверь и раздаются шаги. Тяжелые, уверенные, быстрые шаги Мурада, которые я когда-то выучила наизусть и до сих пор не забыла. Я закрываю глаза на секунду, позволяя этому звуку пройти через меня, как ток по всему телу…
У меня никаких сомнений — это он.
Я не шевелюсь и даже не подаю виду, только медленно перекладываю ногу на ногу и слегка выпрямляю спину, готовая увидеть тонну ненависти в его серых, прожженных жизнью глазах.
Мурад проходит на кухню, не включая свет, и я остаюсь у него за спиной, в полной темноте.
— …да, мам.
Его голос хриплый, низкий, с легкой усталостью.
— Мурад, я слышала, что Адель объявилась живой и вернулась в страну…
Я замираю, потому что голос Дианы Шах на том конце провода невозможно спутать ни с кем, и в груди неприятно тянет от воспоминаний. Я хорошо ее знала в прошлом, а она меня.
Я сжимаю пальцы на краю столешницы, чувствуя, как ногти впиваются в дерево.
Мурад передо мной молчит.
Я слышу его дыхание — неровное, глубокое, как после нагрузки, и понимаю, что он, скорее всего, только что вернулся с пробежки, потому что за окном ночь, и он из тех, кто гоняет себя до изнеможения, чтобы ни о чем не думать.
Привычка бегать появилась у него незадолго до нашего брака — увы, неудачного…
— Мурад, — голос матери становится мягче, но в нем появляется напряжение, — ты ведь понимаешь, что эта история не кончится ничем хорошим, как и пять лет назад? У тебя теперь есть семья. У тебя хорошая, любящая жена. Пожалуйста, помни об этом и не навороти дел. Цени их, когда вдруг засомневаешься…
Мурад делает шаг и останавливается почти у окна. Я вижу только его силуэт — широкие плечи, напряженная спина, чуть опущенная голова.
— Мам, — говорит он тихо, но жестко. — Хватит.
— Нет, Мурад, послушай меня! Нет ничего важнее семьи. Ты это знаешь. Не разрушь то, что у тебя есть, пожалуйста.
Он резко выдыхает, проводит рукой по лицу.
Устал…
Он — устал. От нравоучений, от жизни и от гонки, из которой не может выйти. Я это считываю, с тревогой кусая губы.
— Я сказал, хватит, — повторяет Мурад, контролируя каждое слово. — Не нужно читать мне морали о семье. Я помню, что нет ничего важнее семьи. Но довольно.
На той стороне наступает пауза — короткая, но показательная.
— …Хорошо. Роза просила передать, что скучает по тебе…
— Дай мне ее, — велит Мурад.
— Она уже засыпает, — тихо отвечает Диана. — Эмин весь день играл с внучкой, и она утомилась. Тем более, если вы поговорите, она снова будет проситься к тебе, а я сегодня долго ее успокаивала после твоего отъезда.
Мурад снова проводит рукой по лицу, я вижу это движение по тени, и его плечи на секунду опускаются.
— Я хотел поговорить с ней…
— Поговоришь завтра, — мягко отвечает она. — Отдохни. Мы с твоим отцом послезавтра улетим обратно домой.
— Я вернусь в город к тому времени.
— Хорошо, сынок. У отца же теперь виноградники, и мы не можем прилетать в Россию надолго. Он постоянно следит, чтобы его виноградники были лучше, чем виноградные земли Давида Романо. И не дай бог Давид соберет урожая больше, чем твой отец. Слава богу, мы живем не в Италии, а то они бы переубивали друг друга прямо на этих виноградниках…
— Вроде взрослые люди, а ведут себя как дети, — хмыкает Мурад. — Ладно, мам, доброй ночи…
— Доброй. Мы любим тебя, Мурад.
Короткий сигнал — разговор окончен.
Я медленно втягиваю воздух, достаю сигарету и, не спеша, провожу большим пальцем по колесику зажигалки.
Щелк…
Огонь вспыхивает ярко и резко, вырывая из темноты кусок пространства.
На этот «щелк» Мурад реагирует мгновенно. Настолько мгновенно, что я не успеваю даже поднести сигарету к губам как следует. Он разворачивается так быстро, что я не вижу самого движения — только тень.
И эта тень бешено срывается с места.
Рука на моем горле сжимается резко, жестко и без малейшего предупреждения, прижимая меня к стене так, что из груди выбивается воздух.
А в висок упирается холод металла.
Пистолет.
Я чувствую его так отчетливо, будто он уже внутри моей кожи, и медленно поднимаю глаза.
В первую секунду в его глазах нет ничего человеческого.
Только холод, концентрация и готовность убить.
И только потом у него появляется осознание, и он узнает меня. Не знаю по чему узнает — по глазам, волосам или дыханию…
Следом за узнаванием поднимается злость, а я в этот момент чувствую, как от него пахнет потом, костром и ненавистью…
— Привет…
