Мурад хмурится:
— Что «папа»?
Кажется, у девочки закончились аргументы, поэтому она резко меняет тактику: обнимает Мурада за шею, тянется к его лицу и целует в щеку.
И да, она вовсе не обращает внимания на его щетину и строгий взгляд, а это значит, что строгости его дочь никогда не знала.
Хотя какой это строгий взгляд?
Так, ерундовый…
Ведь она уже знает, что одним поцелуем может растопить сердце самого сурового мужчины, и ей за это ничего не будет. Именно это я считываю в первые секунды, наблюдая за ними.
— Ну, папочка! Я так тебя люблю-ю-ю! Сино-сино!
Я прямо вижу, как под этим бравым натиском черты лица Мурада становятся мягче, а вместо поджатых губ даже появляется улыбка.
И эта улыбка…
Я никогда не видела у него такой улыбки.
Судя по всему, поцелуем в щеку она растопила его сердце, а признанием в любви нанесла финальный и решающий хук, который автоматически избавляет от любого наказания…
— Я тоже тебя люблю.
Малышка хихикает и тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
А я, встретившись с ее глазами, инстинктивно хватаюсь рукой за стену.
Потому что от серых глаз, один в один как у Мурада, пол под ногами начинает предательски плыть. Ее серые глаза глубокие, с тем же тяжелым оттенком, что у отца, а ее черты лица, линия темных бровей и упрямый изгиб губ — все это в ней кричит о том, чья она.
Шаховская девочка.
Любимица, дочь и единственное создание, которое любит Мурада безусловной любовью — той, которую он ждал от всех вокруг, а дождался лишь от собственной дочери.
Фасад ресторана, за который я зацепилась, холодный, как и весна в Санкт-Петербурге, но вовсе не это меня сейчас волнует. Не холод, который впивается в лицо и морозит плечи, ведь пальто я оставила в ресторане, как и Мурад оставил свой пиджак, выбежав за мной в одной лишь рубашке.
Девочка скользит по мне быстрым, почти равнодушным взглядом, но на секунду ее темные бровки сходятся к переносице, и она заостряет на мне свое внимание с детским, простым и очень понятным чувством: это мой папа. И спустя несколько секунд сканирования она все же решает, что я — лишняя деталь в ее мире, отворачивается от меня и тут же сильнее обнимает Мурада за шею, прижимаясь к нему всем телом, как маленький зверек, который защищает свое.
— Где ты был, папа? — спрашивает она деловито, но при этом не отпускает его, а наоборот, сжимает пальцы на вороте его рубашки.
Я же в ответ не могу перестать смотреть на нее.
На ее смешные, но аккуратно заплетенные косички, которые чуть растрепались от бега, на ее лицо — удивительно чистое, живое, но с теми же резкими, упрямыми чертами, что и у него.
Мурад достает из нагрудного кармана маленькую живую розу, слегка помятую, но все равно красивую.
— Я за розой ходил, — говорит он спокойно, глядя на нее. — Смотри, какая красивая, как и ты.
Она замирает на секунду, потом ее лицо расплывается в восторге, и она прижимает цветок к себе.
— Роза! — она смеется, звонко, легко. — Прямо как я!
Замерев, девочка снова замечает меня, а я ловлю себя на мысли, что даже имени ее не знаю. Это осознание колет под ребрами, вызывая жгучую боль.
Ее взгляд цепляется за мое лицо, изучает, и в этот раз она не только хмурится, но и упрямо поджимает губы, сжимая розу в маленьких пальчиках.
Мурад поднимает голову следом за дочерью и смотрит на меня.
И в его взгляде не остается ничего из того, что было секунду назад.
Ни тепла.
Ни мягкости.
Только холод — тяжелый, ровный, отстраненный.
— Мурад, я…
Я открываю рот, но в этот момент маленькая ладонь его дочери ложится на его щеку, и она поворачивает лицо отца к себе, перетягивая внимание с той уверенностью, которая бывает только у детей, привыкших быть центром чьего-то мира.
— Хотю домой, папочка…
В этот момент по коридору раздаются быстрые шаги, и к нам почти бегом подлетает женщина, заметно взволнованная.
— Простите, ради бога, я на секунду отвлеклась, а она… — она переводит дыхание и смотрит на девочку. — Ваша дочь плакала и просилась к вам, а потом увидела, как вы вышли из ресторана, и побежала за вами.
Женщина осторожно тянется к ребенку, но девочка тут же начинает цепляться за Мурада, прижимаясь к нему сильнее.
— Папочка! — ее голос срывается, в нем уже слышны слезы.
— Но папе нужно работать, детка… — мягко настаивает женщина.
— Нет, не нужно! Папа поедет со мной!
Женщина виновато качает головой.
— Вы ее совсем разбаловали, господин Мурад. За три с половиной года она привыкла, что вы всегда рядом.
Няня тянется к девочке, но Мурад не отдает ее.
Даже не делает попытки.
Наоборот, он подхватывает ее удобнее и прижимает к себе, и девочка тут же успокаивается, утыкаясь лицом ему в шею.
— Все в порядке, — говорит он спокойно. — Дочь сказала, что хочет домой. Значит, поедем домой.
— Но ваша работа, господин Мурад…
— Едем домой, — повторяет Мурад жестче, и няня отступает.
— Как скажете.
— Хи-хи-к…
Девочка обнимает Мурада за шею и слегка закрывает его от меня, будто ставя между нами невидимую границу. И ей это, конечно, удается, но я не чувствую ни злости, ни соперничества, потому что прекрасно понимаю, что испытывать к ней ни первое, ни второе я никогда не смогу.
Няня замечает меня и приветствует кивком головы, не задавая лишних вопросов, но оборонив:
— Ваша жена уже дома, господин Мурад. Она звонила уточнить, когда вы вернетесь, потому что приготовила любимый пирог дочери.
— Я наберу ей в машине, — кивает Мурад.
Он разворачивается и, не глядя на меня, быстро уходит с дочерью и няней в сторону парковки.
Будто меня действительно здесь нет.
Будто я — просто тень на стене, которую не стоит замечать.
Дочь тихо бормочет что-то на ухо, прижимаясь к отцу, а он отвечает ей вполголоса, так, что я уже не разбираю слов. И в этот момент я понимаю, что между ними есть то, чего я ему дать не смогла — ту самую безусловную чистую любовь.
И с каждым их шагом внутри меня становится пусто и тихо.
Когда машина Мурада плавно выезжает с парковки, я остаюсь одна с полным ощущением, что у меня из-под ног окончательно вытащили все, на чем я стояла.
Глава 6
Я открываю дверь без стука, потому что прекрасно помню этот кабинет, в котором сидит прокурор города.
Только пять лет назад в этом кресле сидел Мурад, мой жених, впоследствии ставший и моим мужем. Однако, в статусе мужа и жены мы пробыли не так долго, ведь дальше завертелось компроментирующее видео на свадьбе, а в дальнейшем начались суды и разбирательства, в ходе которых полетело кресло моего мужа. На Мурада вешали статьи с такой же скоростью, как несутся гоночные машины по трассе, а я…
Я решила, что побег будет самым легким решением всех проблем.
Переступив порог прокурорского кабинета, мой взгляд сразу цепляется за фигуру за столом.
Андрей Арсенов поднимает голову, и когда его глаза все-таки находят меня, то в них мелькает раздражение и злость.
А еще там есть страх, который проскальзывает в глазах человека, когда перед ним возникает то, что он давно похоронил и на чем успел выстроить новую жизнь.
Интересно, ему удобно сидеть в кресле своего бывшего друга?
Не жмет оно ему?
Мы пересекались с Андреем Арсеновым несколько раз в прошлой жизни, и он был на нашей свадьбе, а потом он очень быстро переместился из начальника МВД в кресло повыше. Насколько я знаю, для этого он приложил немало усилий: слил неугодную информацию про Мурада Шаха, поддерживал обвинение и активно помогал следствию.
— Здравствуй, Андрей.
Он меня узнал сразу, в этом нет никаких сомнений, и это читается по тому, как на секунду сжимаются его губы.
— Надо же… — произносит он негромко, откидываясь на спинку кресла и внимательно рассматривая меня с ног до головы, не скрывая ни оценки, ни скрытого раздражения. — Какие люди.
Я закрываю за собой дверь и прохожу внутрь, не спрашивая разрешения, потому что если он и ждет от меня покорности, то зря. Я опускаюсь на стул напротив него, складывая руки на столе.
— Ты меня приглашал.
— Да, мне донесли, что ты вернулась в страну.
— Новости разлетаются быстро…
Андрей на секунду щурится, и в этом взгляде мелькает что-то неприятное, почти хищное, прежде чем он отводит глаза к папке перед собой и открывает ее с резким, чуть излишне громким движением.
— Столько лет, столько зим… — вздыхает он. — Адель, ты давно числишься без вести пропавшей, по тебе открыты материалы, заведено дело, и вдруг ты появляешься перед нами живой и невредимой. Ты что, хочешь спасти Мурада?
Он поднимает на меня взгляд, и теперь в нем уже нет попытки скрыть раздражение.
— Объясни мне, Адель, ты правда считаешь, что все вот это… — он делает неопределенный жест рукой между нами, — …можно просто так взять и закрыть одним твоим «я жива»?
— Я считаю, что этого достаточно, чтобы снять с Мурада обвинение в моем исчезновении. Потому что он к этому не имеет никакого отношения.
Арсенов наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и теперь смотрит прямо, в упор, без привычной маски.
— Если ты забыла, то ты исчезла, использовав поддельные документы, обойдя контроль, не уведомив никого, оставив после себя полный хаос, и все это легло на одного человека, — он делает короткую паузу, — на Мурада.
Я молчу, потому что спорить с этим бессмысленно.
— За это время, — продолжает он уже медленнее, почти чеканя слова, — против него были возбуждены дела по превышению полномочий, когда он помогал твоему папаше избежать тюрьмы, дела по коррупции, и отдельно — по факту твоего исчезновения. И да, если тебе вдруг интересно, — он слегка усмехается, но эта усмешка холодная, без тени веселья, — Мурад до сих пор проходит по этому делу, потому что тело не найдено, а значит, версия насильственной смерти не закрыта.
Он делает паузу и затем чуть тише добавляет:
— И вот теперь ты приходишь и хочешь все это отменить?
Я прекрасно понимаю, о чем говорит Арсенов.
Теперь от меня требуется не просто сказать «я жива», а доказать это так, чтобы у системы не осталось ни единого повода усомниться, и только тогда эта машина начнет разворачиваться в другую сторону.
И только сейчас до меня окончательно доходит, почему Мурада не посадили, несмотря на весь тот ком обвинений, который на него навалили. Его таскали по допросам, держали под следствием, ломали через проверки и статьи, но у них не было главного — тела, доказательства, финальной точки, которая превращает подозрения в приговор, и именно поэтому дело зависло, превратилось в вязкое болото, в котором он тонул годами, не имея возможности выбраться и не имея возможности это закончить.
— Очень хочу, — отвечаю честно. — Хочу, чтобы Мурад вернул себе… место под солнцем…
Взгляд бывшего друга Мурада становится тяжелее, и в нем уже отчетливо читается не только раздражение, но и что-то более личное.
— Место под солнцем… — повторяет он. — Тогда слушай внимательно, как это будет происходить, потому что это не сказка, где достаточно одного заявления. Будет проведена проверка обстоятельств твоего исчезновения и твоего нахождения за пределами страны. Затем ты дашь письменные объяснения: где ты находилась все это время, при каких обстоятельствах покинула страну, по каким документам пересекала границу и кто тебе помогал. Все это будет проверяться.
