Только пять лет назад в этом кресле сидел Мурад, мой жених, впоследствии ставший и моим мужем. Однако, в статусе мужа и жены мы пробыли не так долго, ведь дальше завертелось компроментирующее видео на свадьбе, а в дальнейшем начались суды и разбирательства, в ходе которых полетело кресло моего мужа. На Мурада вешали статьи с такой же скоростью, как несутся гоночные машины по трассе, а я…
Я решила, что побег будет самым легким решением всех проблем.
Переступив порог прокурорского кабинета, мой взгляд сразу цепляется за фигуру за столом.
Андрей Арсенов поднимает голову, и когда его глаза все-таки находят меня, то в них мелькает раздражение и злость.
А еще там есть страх, который проскальзывает в глазах человека, когда перед ним возникает то, что он давно похоронил и на чем успел выстроить новую жизнь.
Интересно, ему удобно сидеть в кресле своего бывшего друга?
Не жмет оно ему?
Мы пересекались с Андреем Арсеновым несколько раз в прошлой жизни, и он был на нашей свадьбе, а потом он очень быстро переместился из начальника МВД в кресло повыше. Насколько я знаю, для этого он приложил немало усилий: слил неугодную информацию про Мурада Шаха, поддерживал обвинение и активно помогал следствию.
— Здравствуй, Андрей.
Он меня узнал сразу, в этом нет никаких сомнений, и это читается по тому, как на секунду сжимаются его губы.
— Надо же… — произносит он негромко, откидываясь на спинку кресла и внимательно рассматривая меня с ног до головы, не скрывая ни оценки, ни скрытого раздражения. — Какие люди.
Я закрываю за собой дверь и прохожу внутрь, не спрашивая разрешения, потому что если он и ждет от меня покорности, то зря. Я опускаюсь на стул напротив него, складывая руки на столе.
— Ты меня приглашал.
— Да, мне донесли, что ты вернулась в страну.
— Новости разлетаются быстро…
Андрей на секунду щурится, и в этом взгляде мелькает что-то неприятное, почти хищное, прежде чем он отводит глаза к папке перед собой и открывает ее с резким, чуть излишне громким движением.
— Столько лет, столько зим… — вздыхает он. — Адель, ты давно числишься без вести пропавшей, по тебе открыты материалы, заведено дело, и вдруг ты появляешься перед нами живой и невредимой. Ты что, хочешь спасти Мурада?
Он поднимает на меня взгляд, и теперь в нем уже нет попытки скрыть раздражение.
— Объясни мне, Адель, ты правда считаешь, что все вот это… — он делает неопределенный жест рукой между нами, — …можно просто так взять и закрыть одним твоим «я жива»?
— Я считаю, что этого достаточно, чтобы снять с Мурада обвинение в моем исчезновении. Потому что он к этому не имеет никакого отношения.
Арсенов наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и теперь смотрит прямо, в упор, без привычной маски.
— Если ты забыла, то ты исчезла, использовав поддельные документы, обойдя контроль, не уведомив никого, оставив после себя полный хаос, и все это легло на одного человека, — он делает короткую паузу, — на Мурада.
Я молчу, потому что спорить с этим бессмысленно.
— За это время, — продолжает он уже медленнее, почти чеканя слова, — против него были возбуждены дела по превышению полномочий, когда он помогал твоему папаше избежать тюрьмы, дела по коррупции, и отдельно — по факту твоего исчезновения. И да, если тебе вдруг интересно, — он слегка усмехается, но эта усмешка холодная, без тени веселья, — Мурад до сих пор проходит по этому делу, потому что тело не найдено, а значит, версия насильственной смерти не закрыта.
Он делает паузу и затем чуть тише добавляет:
— И вот теперь ты приходишь и хочешь все это отменить?
Я прекрасно понимаю, о чем говорит Арсенов.
Теперь от меня требуется не просто сказать «я жива», а доказать это так, чтобы у системы не осталось ни единого повода усомниться, и только тогда эта машина начнет разворачиваться в другую сторону.
И только сейчас до меня окончательно доходит, почему Мурада не посадили, несмотря на весь тот ком обвинений, который на него навалили. Его таскали по допросам, держали под следствием, ломали через проверки и статьи, но у них не было главного — тела, доказательства, финальной точки, которая превращает подозрения в приговор, и именно поэтому дело зависло, превратилось в вязкое болото, в котором он тонул годами, не имея возможности выбраться и не имея возможности это закончить.
— Очень хочу, — отвечаю честно. — Хочу, чтобы Мурад вернул себе… место под солнцем…
Взгляд бывшего друга Мурада становится тяжелее, и в нем уже отчетливо читается не только раздражение, но и что-то более личное.
— Место под солнцем… — повторяет он. — Тогда слушай внимательно, как это будет происходить, потому что это не сказка, где достаточно одного заявления. Будет проведена проверка обстоятельств твоего исчезновения и твоего нахождения за пределами страны. Затем ты дашь письменные объяснения: где ты находилась все это время, при каких обстоятельствах покинула страну, по каким документам пересекала границу и кто тебе помогал. Все это будет проверяться.
— Я готова…
— И я советую тебе очень хорошо думать, прежде чем открывать свой рот.
Я медленно поднимаю на него взгляд, когда он впервые позволяет себе перейти границу.
— Потому что если твои слова начнут расходиться с фактами, если выяснится, что ты что-то скрываешь, или пытаешься кого-то прикрыть… — он чуть наклоняет голову, и голос становится почти тихим, но от этого только тяжелее, — ты сядешь вместе с ним.
Я не отступаю, не отвожу взгляд, хотя внутри на секунду холодеет.
Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этом молчании слишком много всего — прошлого, предательства, и той самой борьбы за место, которую он уже почти выиграл и теперь боится потерять.
— Я же сказала, — произношу с вежливой улыбкой, — я готова.
…Я ставлю подпись под последним листом, и в кабинете на несколько секунд воцаряется тишина, в которой слышно только, как Арсенов перелистывает документы, проверяя каждую страницу с дотошной внимательностью.
— Ну что, теперь довольна? Это же Мурад тебя попросил?
В уставшем голосе Арсенова проскальзывает что-то колкое и почти насмешливое.
— Он ни о чем меня не просил. Вообще.
— Он гордый, — кивает Андрей.
Я поднимаюсь с места, выжатая бюрократическими заявлениями и процедурами, как лимон.
Голос Арсенова догоняет меня уже у самого выхода:
— Адель.
Я оборачиваюсь.
— Только не обольщайся, ведь Мурад теперь никто, — добавляет он тише. — И лучше бы ты к нему не лезла. У него теперь семья. Откровенно говоря, ловить тебе здесь больше нечего, летела бы ты в свою Францию устраивать жизнь…
— Андрей, я сама разберусь, что мне делать. Лучше позаботься о своем… месте под солнцем.
Я резко толкаю дверь, выбираясь из здания прокуратуры только лишь под вечер. Я опустошена до нуля, но с чувством выполненного долга, ведь теперь крохе с чудесным именем Роза не стоит бояться, что, как только она подрастет, ее отца у нее заберут.
Глава 7
Я стою у ворот кадетского училища и невольно ловлю себя на том, что уже в третий раз за последние пять минут смотрю на часы, хотя понимаю, что это ничего не изменит и не ускорит время.
Передо мной огромная территория, огороженная высоким забором с камерами, за которым раскинулось массивное высокое здание. Все здесь выглядит дорого и обособленно, и уж точно сюда не попадают случайные люди вроде меня, но сегодня особенный случай.
Я медленно провожу взглядом по плацу, где вдалеке двигаются фигуры в одинаковой форме, и даже не представляю, сколько стоит учеба в таком месте, потому что здесь не просто учатся — здесь лепят из мальчишек собранных и дисциплинированных мужчин.
И тут у меня возникает диссонанс, потому что я слишком хорошо помню своего младшего брата Пашку — растрепанного, упрямого, с вечными царапинами и привычкой лезть туда, куда не надо, а это уж точно не про кадетов.
Тяжелые шаги за спиной я слышу не сразу, потому что слишком увлечена собственными мыслями, но когда все-таки оборачиваюсь, то слегка замираю.
Потому что передо мной стоит далеко не мальчишка, а парень в форме — высокий, вытянутый, с коротко остриженными темными волосами и прямой спиной. И от этого мне становится не по себе, потому что я не сразу нахожу в нем того самого Пашку.
Я тихо бросаю:
— Привет…
Он смотрит на меня так же внимательно, а потом отвечает чужим, низким голосом:
— Привет, Адель.
Он делает шаг первым, и я даже не успеваю понять, что происходит, как его руки уже обхватывают меня, притягивая к себе с такой силой, что у меня выбивается весь воздух из легких.
— Черт… — вырывается у меня тихо. — Задушишь сейчас…
Он тут же ослабляет хватку и отстраняется, чуть неловко хмыкнув:
— Извини, переборщил.
— Все нормально… малой.
Я ловлю себя на мысли, что передо мной уж точно не малой, а самый настоящий мужчина с меня ростом. И это в его почти шестнадцать лет…
Пашка кивает в сторону выхода.
— Пойдем, мне дали увольнительную.
В кафе, которое я забронировала заранее, мы садимся у окна, делаем заказ, и я первой нарушаю тишину:
— Как ты здесь оказался? Мы с тобой так редко созванивались…
В моем голосе чувствуется вина, ведь из-за работы во Франции я могла месяцами не звонить Пашке.
Стыдно ли мне? Очень…
Особенно сейчас, когда Пашка так вырос, я понимаю, сколько времени у нас упущено.
— Расскажи мне подробнее, что случилось… Ну, после того, как я улетела, — прошу брата.
Пашка смотрит прямо, сцепив ладони в замок и сложив их на столе.
— После того, как отца посадили? Или после того, как ты улетела?
— Давай после того, как я улетела…
— Я тебе это никогда не рассказывал, потому что не хотел, чтобы ты переживала, — признается Пашка. — Но когда следствие закончилось, и отцу дали тринадцать лет, по школе окончательно начали ползти разные слухи, и я почти забил на школу. Начал шататься где попало, с кем попало.
— А Вика?
— Мать… — он чуть усмехается без радости, — не особо знала, что со мной делать.
Я молчу, и Пашка, проведя рукой по затылку, говорит уже спокойнее:
— А потом за мной приехал Мурад.
— Оу…
— Он сразу сказал, как есть, без всякой… — Пашка чуть морщится, подбирая слово, — без лишней болтовни. Сказал, что если я продолжу таскаться по гаражам и цепляться за всякую хрень, то долго не протяну. Предложил кадетку.
Я поднимаю на него взгляд.
— И ты согласился?
— А у меня особо не было выбора. Он сказал, что если еще раз меня там увидит, сам за шкирку притащит. Ну, а я его в гневе видел, поэтому не сомневался. Да и видел, что он переживает за меня и не отстанет…
Я киваю. Что ж, это вполне в духе Мурада.
— И… как тебе здесь? По телефону ты мне ничего не рассказывал, партизан...
Пашка пожимает плечами:
— Да нормально все было. Нашел друзей, понял, что такое дисциплина… и вообще, — он смотрит на меня чуть внимательнее, — если бы не он, я бы, скорее всего, уже где-нибудь под землей лежал. Те ребята, с которыми я тогда тусовался… — объясняет Пашка, — половина уже там.
На этом моменте официант приносит наш заказ — по порции завтрака мне и Пашке, а рядом ставит горячий стаканчик кофе, который я тут же нервно обхватываю холодными пальцами.
Когда официант уходит, я поднимаю глаза на брата.
— Не подумай, что я Мураду в рот заглядываю, особенно после всего, что у вас случилось, но и ты меня пойми, систер. Я благодарен ему за то, что он меня с этой дури вытащил и человеком сделал.
Я киваю и спрашиваю:
— И… он до сих пор оплачивает твою учебу?
— Да, — Пашка кивает. — Сначала частями, потом у него с деньгами стало лучше. Он же сейчас свое охранное агентство держит.
Я сжимаю пальцы чуть сильнее.
