— Нет. Это я… Все я…
— Но ты говорила… — еле слышно хныкает Лиза.
— Я попал за решетку. За непреднамеренное убийство человека, — говорю как есть, плодить ложь и недосказанность не собираюсь, какой бы горькой ни была правда. — Твоя мать развелась со мной, сбежала, прихватив тебя. И не давала о вас знать.
— Почему? — Смотрит в пол, не на меня. — Ты желал нам зла? Был жесток? Опасен?
Затянувшееся молчание Насти становится невыносимым.
— Да я любил вас больше жизни!
От моего ора Настя морщится, но приходит в себя и с шумным выдохом начинает говорить:
— Он любил нас. Тебя, — тянется рукой к дочери, но Лиза делает шаг назад. Еще один. Вижу, как ей плохо. Она вот-вот рванет от нас подальше.
— И сейчас люблю. — Наступаю на дочь медленно, чтобы не спугнуть, пока ее заторможенная мать приходит в себя. — Не убегай. Мы, Шишкины, сильные. Мы с этим справимся, Лиза, то есть, Соня. — Судя по растерянному выражению лица дочки, она понятия не имела, как ее зовут на самом деле. — Я так долго тебя искал. И нашел. Прошу, не беги. — Малышка горестно всхлипывает, но перестает пятиться. — Иди ко мне. — Не даю ей опомниться и притягиваю к себе, глажу по волосам, шепчу в них, приговаривая: — Я нашел тебя. Нашел. Нашел.
Она не обнимает меня в ответ. Но и не вырывается. Захлебывается слезами, сотрясаясь всем телом. А я не в силах от нее оторваться. И будь я проклят, если кто-то отнимет ее у меня.
Мы едем к Насте домой. Адрес незнакомый. Мать и дочь сидят на заднем ряду сидений. Тишина в салоне ковыряет нервы, сводит зубы до боли. Включаю музыку, чтобы приглушить молчание. Гоняю в голове стремительный поток мыслей. Как я не додумался, что они могли изменить имена? И, самое главное, зачем? Появился новый мужик и поэтому избегала контактов с бывшим? Я никогда не был плюшевым зайчиком, но и извергом, врагом своему ребенку тоже. Отсидел бы и в любом случае настаивал на встречах с Лизой, совместном воспитании — да, но неужели она боялась, что отберу у нее ребенка? Хотя… Мог бы? Нет. Даже злясь на нее, ненавидя, не смог бы.
Что-то здесь не бьется. И сдается мне, связано это с изуродованным лицом Насти. Ее похитили? Пытали? Кто? Только один человек приходит на ум. Петров. Нет, даже для него это слишком. Тогда кто? Кровь наливается кипятком и шпарит изнутри. Кому она могла помешать? А если не она была целью, а я через нее? Совпадение ли, что на меня покушались в тюрьме, оставив на память шрам у правого глаза, не осилив дотянуться до шеи?
Поглядываю в зеркало заднего вида: сидят обе, притихли. Настя вся стянута-перетянута нервами, невидящим взглядом смотрит в одну точку, а Лиза, она здесь и словно не здесь, липнет щекой к окну, чиркая пальцами по запотевшему стеклу.
У музыки не получается сделать обстановку мягче или легче. Мы как три оголенных, но переплетенных между собой нити одного ДНК нашей семьи, и развод, годы вдали друг от друга не могут это отменить. Лиза моя кровь и плоть. Мы навсегда связаны ею с Настей, хотим мы этого или нет. Несмотря на ее бесчеловечный поступок, она была и будет для меня особенной женщиной, матерью моего ребенка. И я даже рад, что наш разговор поставлен на паузу, чтобы я смог обуздать свои темпераментные нейроны и остаться мужиком, а не трясущейся от истерики бабой. Я со всем разберусь. Все решу. Без вариантов — сжал зубы и попер вперед, к светлому будущему.
Мы останавливаемся в одном из спальных районов Екатеринбурга у мрачной пятиэтажки с плешивым уличным освещением. Зачем-то наклоняюсь и сквозь лобовое стекло смотрю вверх на полотно окон со светом в хаотичном порядке. Минут тридцать-сорок до моей квартиры. Моя дочь была так рядом. Так, стоп, Лиза говорила, что они недавно переехали. И снова это “почему” врезается тупой болью в виски. Пора приступить ко всем “потому что”.
Мы поднимаемся на первый этаж гуськом. Первой идет Лиза. Я все никак в голове не могу называть ее Соня, хоть и узнал ее именно под этим именем. За ней тяжело шагает Настя, она же Анна. Замыкаю молчаливую семейную процессию я. Железная дверь кричит о том, что ее давно пора сменить, а врезанный замок вполне мог бы стать экспонатом в музее. В старенькой однушке на первом этаже замечаю обшарпанный линолеум на полу, уставшую простую мебель, цветастые обои на стенах.
— Можешь не разуваться, — явно со стыдом за бедную обстановку разрешает Настя, снимая куртку и вешая на крючок прихожей.
Не отвечая, снимаю ботинки, ставлю ровной парой у стены. Поправляю обувь так, чтобы носок к носку, пятка к пятке, детдомовская привычка к порядку. Начинаю снимать куртку и резко оборачиваюсь, потому что Настя услужливо пытается забрать ее у меня, скользнув пальцами по шее. Помнит ли она, что всегда так помогала мне раздеваться, когда я прибегал домой? Как ласкала пальцами шею, зарывалась ими в волосы на затылке? И что было дальше.
Опоясывающий лишай воспоминаний жжет, свербит тело, узнавшее тепло ее кожи. Но разум, который лишь на мгновение дает слабину, все же проявляет волю и требует срочного лечения, пока зараза памяти и былых чувств не расползлась дальше. Этот лишай – досадная, ненужная мне, слабо поддающаяся контролю болезнь.
— Не на-до… — выдергиваю свою куртку, отправляя ее на крючок и не заканчивая фразу-предупреждение, но она, уверен, читается по буквам из-за моей реакции.
В голове прохладным туманом всплывает образ Вари. Я не предам ее доверие ради той, кто когда-то предал меня. Кабарга этого не заслуживает. МЫ этого не заслуживаем. А я и не предаю. И как бы ни закончился сегодняшний разговор, знаю, что не потащу эту тяжесть к Варваре, заставляя ее проживать со мной все это. Мне просто нужно переварить, перемолоть все это в одиночестве. Не хочу отягощать этим Варю, давить и пугать своим прошлым. Васнецова — мое настоящее. И я не испорчу его ненужными переживаниями.
Быстро набираю сообщение, чтобы Варя не ждала меня. Я расскажу ей обо всем позже. Сначала угомоню собственные эмоции и разберусь, как сделать так, чтобы моя дочь стала частью моей жизни, приняла и простила непутевого отца, которого она совсем не знает. Но он сделает все, чтобы это исправить.
Глава 4.
Захар.
Настоящее время, 31 декабря.
Поселок Аршан, республика Бурятия.
Я и не знал, что могу обладать таким терпением. Сижу в кресле и смотрю на спящую кабаргу, приручая желание встряхнуть стерву как следует, вытрясти из нее всю дурь, надавав по ее великолепной заднице.
Если я не верил в судьбу, то что это, как не знак свыше? Варвара уметелила от меня прямиком в заснеженную Сибирь, куда мы должны были приехать вместе на праздники. Моя турбаза в Бурятии и есть тот сюрприз, о котором я ей намекал. Здесь мы должны были встретить Новый год с моими друзьями. И встретим. Теперь она точно от меня никуда не денется.
Ух и вытрепала же она мне нервы своими вандальными чудачествами и стремительным побегом вместе с котом! Вместо сцен с криками и претензиями дерзкий стоматолог выкрала мое спокойствие и хладнокровие, оставила в нашем доме разбитый уют и тишину вместо своего голоса. Разгромила кухню, елочные игрушки, которые вместе же и купили на нашу первую елку. Вынесла стекло в камине. И даже пометила ванну экскрементами Пушка.
Дурная. Бешеная. Чокнутая. И умная. Чертовски умная. Сообразила ведь не только сменить симкарту, но и оставить телефон у подруги. А банковскую карту так вообще БОМЖу отдала с напутствиями спустить все до копейки. Улыбка сама собой натягивается на лице. Выражаясь языком ее подруги Дарьи, Варвара мстит и мстя ее страшна!
Сейчас смотрю на эту пьяную соню и давлюсь смехом, но тогда… когда не нашел ее дома и понял, что остался один, рвал и метал. Хотел прибить всех своих, что не смогли ее отследить. Подругу ее, партизанку, которую с потрохами сдал выбежавший ко мне Пушок. И в первую очередь – себя, что решил какого-то черта, что эта девчонка, ненавидящая измены и явно не доверяющая мужикам, еще и в начале отношений, будет сидеть и покорно ждать меня, пока я не ночую дома.
Как мне сказала Даша, “А ты представь, что то же самое написала тебе Варвара и провела ночь непонятно где и непонятно с кем, да еще и преспокойно завтракала-обедала с другим мужиком, не выходя с тобой на связь!”
Я — олень. И, похоже, это не лечится. Если бы я оказался на месте Вари… убил бы нахрен всех. Да я Глеба готов был на лоскутки порвать и увешать ими все подворотни, когда еще не был с ней. И от одних мыслей, что она была с ним, кровь в жилах кипятится, шпарит по нервам, оставляя ожоги четвертой степени. И мне остается только одно: научиться с ними жить.
Дашу уговорил поехать отмечать с нами Новый год, и, главное, день рождения Варвары. Заселил ее с дочкой в свой хозяйский домик, вместе с Лизой и Настей. Лизой я называю дочь только про себя, потому как она категорически против своего родного имени. Понимаю ее. Скажи мне, что я Жора Пупкин, а не Захар Шишкин, я бы тоже вряд ли обрадовался. Но для меня она все та же круглощекая Лизонька Шишкина, пускающая слюни пузырями на грудь бати, а не взрослая девушка с тем еще характером. До сих пор в шоке, что она согласилась уехать вместе со мной в горы. Но это не моя заслуга. Мне помогла Настя. И Варвара, сама того не зная.
Сначала Лиза согласилась подумать о поездке только ради Вари, чтобы лично подтвердить, что у нас с ней ничего не было, что она правда, каким бы невероятным это ни казалось, моя дочь. Моя безумно добрая и милосердная дочь. И как бы она ни злилась на мать за вранье длиною в жизнь, она категорически отказалась оставлять ее одну на праздники, хоть та и отнекивалась и помогала уговаривать дочь поехать одной. Я видел, что для Лизы это важно и меньше всего хотел стать тем, кто вобьет клин между ними. Нам всем предстоит восстановить наши отношения. Поэтому я согласился на условия дочери, как и Настя, которая избегает даже встретиться со мной взглядом.
В который раз подхожу ближе к Варе, с маниакальной зависимостью рассматривая ее лицо со спутанными волосами, прислушиваясь к дыханию и невнятному бормотанию. Судя по тому, что мне рассказала Саша, в каком состоянии под утро заявился ее муж, я не завидую голове Варвары. Так и подмывает принести ей трехлитровую банку рассола, позлить ее в отместку за побег. То, что она проснется не в духе и при виде меня в нее вселится Харли Квинн6[6] с битой в руке, я даже не сомневаюсь. И стоит держать от нее подальше свои зубы: она сначала лупит, потом разбирается. Если повезет — клеит выбитое.
Пока эта доморощенная боксерша спит, не могу удержаться и невесомо глажу ее тело, вдыхаю запах. Как она пахнет! Соскучился до ужаса. Варя будто чувствует меня и даже во сне начинает гримасничать. Какая же она сексуальная и милая одновременно! Сгреб бы ее, маленькую вредину, в охапку и целовал, пока не перестанет сопротивляться. А когда перестанет — еще сильнее, жарче. Съел бы всю. Но у них, молодых да умных, пунктик по поводу баррикад из личных границ, поэтому готов дать ей немного времени привыкнуть, что я здесь и уходить не собираюсь. Пусть наголосится вволю. Потом поговорим. А потом зацелую.
— Охренеть, Варвара Борисовна. Похоже ты стала алкоголиком, — кабарга потягивается, бормоча себе под нос, а я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться во все горло. Самокритичный доктор у меня. — Но ничего, мы сейчас встаем. Собираем монатки. И бежим подальше, пока олень не прилетел на голубом вертолете. Мне нельзя его видеть. Ускачу как кабарга, — ворчит в подушку.
Только усмехаюсь ее разговорам с самой собой и так рад, что у меня есть возможность их подслушать. Она думает обо мне. Хоть и снова хочет сверкнуть пятками в попытке скрыться. У меня для тебя плохие новости, кабарга. Олень прилетел, на голубом вертолете, как по заказу.
— Ну, здравствуй, жопа-Новый год, — желаю доброго утра милой пьянчужке, как только она разлепляет глаза и начинает часто моргать, пытаясь сосредоточиться на мне.
— Уйди, — машет на меня рукой. — Тебя здесь нет.
Варя снова роняет голову на подушку и морщинит все лицо, щурясь глазами. Куда орать, когда уровень милоты и комизма ситуации просто зашкаливает? Нет, с этой кошкой я никогда не соскучусь.
— Я тут дозвониться до тебя не смог, ты оставила телефон у подруги. — Пытаюсь говорить серьезным тоном, даже слегка угрожающим, но улыбка так и прет наружу, выдавая мои истинные эмоции. Вся моя злость и раздражение на нее временно испаряются. Но выпороть ее по-прежнему хочу. Безумно хочу. Всю ее. — Пришлось брать вертолет и везти тебе его.
Кладу телефон Вари на тумбочку у кровати. Иду за водой для кабарги. Нехотя гашу внутри себя шутку про огуречный рассол и рюмку горючего от похмелья. А после того, как убеждаюсь, что она еще туго соображает, отправляю ее в душ, в очередной раз тренируя мышцу терпения, чтобы не забраться к ней в душевую кабину. В голове с максимальной точностью прокручиваются воспоминания, как хорошо нам вместе “мыться”. И, черт возьми, мышца терпения еще слишком слаба и не выдерживает такую “нагрузку” мыслительных образов голожопенькой Вари. Я даю слабину.
Врываюсь к ней и на доли секунды застываю у запотевшего стекла душевой. Нервно сглатываю слюну и ею же давлюсь. Нетерпение и дикое, голодное желание обладать ею колошматят не по-детски. Как в замедленном режиме открываю дверцу душевой кабины и в облаке горячего пара липну взглядом к ее восхитительному телу. Оно действуют на меня гипнотически. Вижу ее — хочу ее. И даже когда не вижу. Только подумаю о ее ногах на моих плечах, о податливой коже под жадными пальцами, о маленьких розовых сосках на миниатюрной груди, заднице, которой позавидуют и бразильянки — и все: боксеры трещат, а в паху взрываются петарды.
И вот она тут, передо мной. Распаренная. Горячая. Охренительно сексуальная. На коже нет и следа от пены. Она зачем-то закрывает от моего взгляда грудь руками. Глупенькая моя девочка, чего я там не видел? И что не пробовал на вкус?
До безумия хочу ее. Прямо сейчас. Отлюбить так, чтобы молила о пощаде, одновременно требуя не останавливаться. Чтобы сидеть на заднице не могла. Да и ходить тоже. До саднящей кожи и растянутых мышц. До взрывающейся от наслаждения самой чувствительной точки, ставшей сверх отзывчивой настолько, что самое легкое касание — и взрыв. До сырого матраса под нами.
Стою, во всех смыслах слова, а самого трясет всего, как пацана перед первым разом. С ней каждый раз, как в первый и последний. На пике эмоций. На грани между реальностью и помешательством.
Но вместе с животной потребностью быть в ней, есть еще одна, не менее сильная, быть с ней. Она с каким-то садистским надрывом бьет под дых, скручивает вены, сдерживая мою ненасытную плотскую часть. И пока тот, что в штанах, окончательно не захватил надо мной контроль, хватаю полотенце и прячу мокрую выдергу под ним. Тащу спрятать под одеяло, подальше от моих глаз, рук и натянутой тетивы в трусах, которая вот-вот выстрелит, ища заветную цель.
— Я не собираюсь с тобой спать, Шишкин, как бы ты в этом ни был хорош, — пищит Варя, нисколько не облегчая мне задачу по сдерживанию похоти.
Я сильнее прижимаю ее тело к своему. Такое невесомое, теплое, мокрое, мое. Варвара со всей ее спесью и недоверием, хладнокровием, когда она в медицинском халате, и взрывным характером вне стоматологического кабинета, принадлежит мне. И это знание до умопомрачения наполняет каждую клетку моего неспокойного тела и дрогнувшей перед этой чертовкой души.
Я бы сказал ей то, что думаю: я и не дам ей спать, пока не натрахаюсь, восполнив все украденные у нас дни и ночи. Но вместо этого не тороплюсь с ответом, обезвреживаю кабаргу одеялом, всматриваясь в ее глаза. Испуганные, недоверчивые, ушатывающие мою выдержку и нервную систему. Убираю с ее лба влажные пряди, стараясь не смотреть на приоткрытые губы, и признаюсь в важном, без чего нам не пройти дальше:
— Глупенькая кабарга. Я не буду с тобой спать, пока не поговорим. В ресторане ты видела меня с Соней. Это моя дочь. Я не мог ее отыскать, потому что жена сменила имя и себе, и моему ребенку.
— Поздравляю, — язвит и поджимает губы, а я так и вижу, как в ее беспокойном мозгу крутятся-вертятся шестеренки, разгоняясь в самых непредсказуемых вариациях.
— Спасибо. Еще воды? Минералки? Мне нужно, чтобы твоя хорошенькая умная голова, — слегка постукиваю пальцем по ее лбу, — перестала придумывать херню и вспомнила о способности думать, анализировать, опираясь на факты, а не на больную фантазию.
— Чай. С медом. И телепортировать мне подругу, чтобы вырвать ее предательский язык.
— Ох, и кровожадная ты, Васнецова! Если ты станешь вменяемой и готовой к серьезному разговору, организую и чай, и мед, — не даю победной улыбке прорваться и добавляю обещание, которое уже выполнил, но пока Варе об этом знать не обязательно: — и даже подругу.
— Даже ты, Шишкин, не всесильный. Обойдемся чаем в тишине. Оставишь меня одну?
Она даже не представляет насколько я могу быть всесильным, по крайней мере, в том, что можно купить, предлагая то, от чего сложно отказаться.
— Чтобы ты опять свинтила? Ну уж нет, кабарга. За тобой глаз да глаз нужен! И по периметру базы расставлена не одна их пара.
— Не называй меня так. Я больше не твоя кабарга. Вернемся к Варваре Борисовне и Захару Владимировичу, вне зависимости от Сонь, Лиз и других женских имен.
— Кто-то становится сильно разговорчивым? Варвара Борисовна, ты моя кабарга. Моя. — Встаю с кровати, чтобы не накинуться на нее, как первобытный человек. Смотрю на нее и повторяю, чтобы запомнила, проговаривая по слогам: — Мо-я. У тебя час на чай и сборы. И подумать над своим поведением. Извинения буду принимать натурой.
У моего любимого стоматолога расширяются глаза и приоткрываются губы, не оставляя мне шансов не коснуться их. Пусть я получу по лицу, но оно того точно стоит. Обхватываю ладонью ее подбородок и щеки, заставляя рот открыться еще больше. Целую ее. Целую и целую, кусая губы, всасывая язык, как ненормальный, стукаясь с ней зубами. И мучительный, гортанный стон вырывается в воздух. То ли ее, то ли мой.
— Моя, — впечатываю в ее рот. — Моя. — И оставляю ее одну, выдавливая из мышцы терпения все, на что она способна и даже больше.
По лицу я не получаю. Многообещающее начало.
Глава 5.
Варвара.
Вожу пальцем по саднящим губам. Меня не отпускает поцелуй Захара. Он как печать, которая меня пометила невидимой, но не смываемой, запекшейся на губах краской. Пришлось еще раз принять душ, освежить голову. Когда выхожу — на столе уже ждет большой стеклянный заварник с чаем, три баночки с разными видами меда. Вот это сервис!
Губы все еще помнят поцелуй Шишкина и после увлажняющего бальзама, вместо того, чтобы успокоиться, горят еще больше. Но мне это даже нравится. Поцелуй и явление Захара поутру — не сон. После нескольких глотков чая, прошу мозг включиться в мыслительную работу.
Итак, что мы имеем.
Первое, с сегодняшнего дня я категорическая трезвенница. Поднимаю как в смачном тосте кружку с чаем и большим глотком манифестирую намерение отказаться от алкоголя.
Второе, и от этого пульс разгоняется как турбированный, Захар здесь и всем видом показывает, что хочет быть со мной. Грею ладонь о кружку, приближая нос к горячему напитку, и позволяю пару облепить лицо.
Третье, жена Глеба все никак не угомонится со своими угрозами. И это уже попахивает не только психозом на фоне беременности и измен мужа, но и реальным преследованием. А если она решит киллера нанять? А что, денег хватит. Она всегда была для меня супер сдержанным руководителем, но то, как она чудит сейчас, выходит за рамки адекватности.
Четвертое, от треугольника “Глеб-Варвара-Захар” мы докатились до еще одного “Варвара-Захар-его бывшая жена”, в квадрате, там еще дочь. Шишкин хоть и делает вид, что новые данные не имеют значения, но сердце подсказывает: врет, возможно, даже себе. Не верю, что такая сильная любовь может пройти бесследно. А кто я? Молодая симпатичная девица, которую он отвоевал у друга и не хочет просто так терять добычу. Мы не так много времени были вместе. По сравнению с историей их семьи. И как бы глубоко Захар ни засел в моем сердце, на вторые роли я не соглашусь.
Что делать? Сейчас бы с Дашкой все обсудить. Но я все еще дуюсь на нее. Как она могла меня так подставить? Даже звонить ей не буду! А вообще-то буду! Выскажу все, что о ней думаю!
Набираю ее номер и выбираю, с какой едкой фразы начать разнос. Вот бы Пушка подговорить на расстоянии, чтобы гадил как можно чаще. В лоток, так уж и быть. Я не настолько отбитая желать другого. А вот Даша за такое легко может выкинуть на улицу моего Толстяка. Тьфу ты, даже тут Шишкин наследил! Пушка, не Толстяка.
Даша не берет трубку. Возмущенно выгибаю брови, глядя в экран, будто это телефон виноват, что мне не отвечают. Серьезно? Знает, что получит и теперь в молчанку играть решила? Звоню еще раз. Долгие гудки нервируют. Я не собираюсь терять подругу, но хорошую взбучку она точно заслужила, даже если сжалилась над умоляющим Шишкиным и в благих целях сдала все явки-пароли. Надеюсь, он ей не угрожал.
— Можешь начинать орать, сейчас на громкую связь поставлю, — первую фразу мне выдает Даша, опередив меня в колкости.
Набираю в легкие побольше воздуха и уже готовлюсь к длинному выдоху с разъяренными “пи-пи-пи”, как дверь в мою обитель, ставшую проходным двором за последние сутки, открывается и… Кажется, я еще пьяна, потому что этого не может быть. Дашка. Моя Дашка. Стоит на пороге. С телефоном в вытянутой руке и говорит:
— Ну же, Варварушка Борисовна, не сдерживайтесь. Или словарно-матерный запас закончился?
— Дашка! — После секундного замешательства лечу к ней навстречу, бросая ставший ненужным телефон на кровать, и он с громким “шмяк” падает на пол. — Дашка, ты тут! Дашка! — Прижимаюсь к подруге, все еще не веря в это чудо. Я выдам ей по полной программе, но потом, сначала заобнимаю.
— Я все понимаю, мстительница, но не могла бы ты слезть с моих ботинок. Весишь, прости, дорогая, не как твой Пушок, — она отпихивает меня от себя, а я ведь даже не заметила, как босыми ногами встала на ее обувь. Смешно. Когда мы вместе, к нам автоматически притягиваются курьезные ситуации. А заканчиваются они смехом до слез. Что я сейчас и делаю. И прежде чем пригласить мою выдергу зайти, демонстративно наступаю ей на носок, и топчусь по нему, будто тушу сигарету: — На тебе, авансом! А теперь проходи и объясни, как ты здесь оказалась.
— Надеюсь, после аванса ты не начнешь выбивать мне зубы! Я тебе не Шишкин, терпеть твои боксерские замашки не стану.
Подруга не просто разбрасывает обувь, она вскидывает попеременно ноги так, чтобы ее угги разлетаются по сторонам, перед падением влепившись в стену. Игнорируя вешалку, она бросает куртку с шапкой на пол и возвращает мне объятия.
— Шишкин. — Отхожу подальше, упираясь руками в бока. Даша не торопится оправдываться, и я произношу фамилию медведя громче, возмущеннее: — Шишкин!
— Шишкин-Шишкин! — передразнивает она меня и хитро щурится. Ну как на нее можно долго злиться? Да она ради меня в разгар зимы ящик коровьего дерьма раздобыла и кота приютила! Так, стоп!
— Даш, где мой кот?!
— В надежном месте.
Сейчас эта фразочка из старого советского мультика про котенка “Гав”7[7] звучит неуместно.
— Ты. Его. Съела?
— О, господи, Васнецова, — она закатывает глаза. — Ты опять без шапки по морозу бегала и напрочь мозги застудила? Фу! — ее аж передергивает всем телом. — Это же надо такое придумать! Пушка пристроил твой Шишкин, к своей помощнице. Я лично его увезла вместе с Захаром! Вполне нормальная девушка, доверие вызывает.
— У него нет в помощницах девушек… Только тетки. Он сам так говорил.
— Приврал, — Даша пожимает плечами. — Пушка пристроила, на этот счет можешь не кортизолить.
— А как насчет самого Шишкина? Или моей подруги? Даш, ты меня сдала ему.
— Подруга, там без вариантов было, — она снова пожимает плечами и говорит так просто, будто мне этого должно быть достаточно. Скидывает розовый флисовый костюм также на пол, оставаясь в нижнем белье. И теперь глаза закатываю я. — А что? Жара тут у тебя!
— Он угрожал тебе? — тихо спрашиваю, подталкивая ее к правде, с которой она не торопится.
— А хорошо тут у тебя! У меня домик попроще да потеснее. Больше похож на общежитие.
— Угрожал?
— Купил, — выдыхает Даша, а в голосе нет ни тени сожаления. — Мы заключили выгодную сделку. Да сядь ты уже, не мельтеши, — командует, и я послушно исполняю ее приказ. — Сначала я убедилась, что он не врет. Не изменял он тебе с той малолетней красоткой, Варенька Борисовна. Мы погорячились. Но я все равно на твоей стороне и ни о чем не жалею. Иначе мне бы не фортануло, и встречали бы мы твой день рождения по-раздельности.
— Может он тебе наврал, как мне про помощницу…
