Девчонка-активистка что-то мне щебечет, делает селфи со мной, а я машу рукой в рукавице Варе, которая уходит из зала. Оттягиваю к груди бороду, шумно выдыхаю, а улыбка сама собой растягивает губы и поднимает их уголки в предвкушении времени только вдвоем. Неспешно поворачиваюсь на нависшую надо мной фигуру и не сразу понимаю, почему не могу оторвать от нее взгляд, всматриваясь в застарелые шрамы и стянутую хаотичными бороздами кожу на лице. Не имею привычки разглядывать увечья, тем более у женщин, но тут…
До боли, до выкручивающихся суставов, знакомые глаза. Рот. Волосы.
Твою мать.
Я будто прыгаю в прорубь с ледяной водой в крещенские морозы. У меня перехватывает дыхание. А пульс трясет меня изнутри, заходится в адреналиновых конвульсиях.
Не может быть... Мотаю головой из стороны в сторону. Я грохнулся в обморок от теплового удара и глючу? Еще мотаю головой, не замечая никого вокруг. Только ее.
Эти глаза… Рот… Волосы… Они слишком долго были для меня всем, что важно в этой жизни, а потом они же и убили, предав в сложный момент. Слишком сильно я хотел выскоблить предательский образ из памяти и вышвырнуть вон из сердца, но он настырно гонялся за мной во снах, мерещился в толпе – слишком долго, слишком мучительно, чтобы сейчас я мог не узнать за этими жуткими изменениями во внешности бывшую жену. После того, как меня посадили, она украла моего ребенка и испарилась, обрубив все концы.
Настя не плод моего воображения. Она реальна. Стоит рядом со мной и сначала беззвучно открывает и закрывает рот, расширяя глаза. Потом прижимает ладонь к губам. Рука тоже испещрена блеклыми выпуклыми рубцами. Она тут же одергивает руку от лица, пряча ее от моего взгляда, пятится назад. Но сама же останавливается одновременно с тем, как я дергаюсь к ней и вцепляюсь руками в ее плечи, сжимая тонкие мышцы на костях предплечий. Намеренно делаю больно. Жду, что взвизгнет, подаст голос, начнет сопротивляться. Даже не знаю, зачем мне это. Чтобы еще раз убедиться, что это она?!
Настя вся сжимается, уменьшается в размерах, замирает, часто дышит как загнанный в западню зверек, понимающий, что все пути для отступления уничтожены.
Врезаюсь ненавистным взглядом в когда-то любимое лицо. Выжимаю пальцами из нее хоть какой-то скулеж. Но она упрямо молчит, до крови кусая нижнюю губу и морщиня и без того истерзанный рытвинами шрамов лоб.
Внутренний зверь сжирает меня изнутри, требует вырваться на свободу и победно зарычать. Во всю глотку. Только вот вместе с ним на волю прошмыгнут, сквозь все мои внутренние заслоны, и другие чувства, которые я так долго отрицал, убеждая себя, что они самоуничтожились моим волевым решением.
Я любил ее. Безнадежно, отчаянно, всецело. И сейчас я вижу не только ее шрамы. А ее саму. Прежнюю Настю. Ту девушку, с которой мы наперегонки бежали в ЗАГС, шлепая грязными башмаками по осенним лужам. Мать моего ребенка. Жену, сон которой всячески оберегал, пока наша малышка закатывалась плачем ночами, а я кружил с ней на руках по небольшому залу, закрыв дверь в спальню. Всего через несколько часов мне уже надо было вставать и идти зарабатывать бабки, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась. Помнит ли она все это?! И вместе с тем я вижу женщину, которая наплевала на все это и одних махом перечеркнула все, что между нами было.
Настя поднимает на меня взгляд. По ее щекам сползают две одинокие слезинки. От страха, что попалась? Жалости, что так паршиво закончила нашу семейную жизнь? Понимания, что ей придется вернуть мне дочь?
— Захар, — умоляюще шепчет израненными губами.
Борюсь между тем, чтобы свернуть ей шею и снять большими пальцами следы от слез. Ведь когда-то я клялся, что никогда не стану их причиной. Получается, обманул. Как и она меня. Квиты.
— Захар? — Кто-то тянет меня за плечо. Конвульсивно сбрасываю отвлекающее прикосновение. Но блеющий зов повторяется: — Захар?
Поворачиваюсь. Заноза-Соня вопросительно и даже пугливо смотрит на меня, но тут снова прорезается голос у Насти, только теперь он звучит тверже:
— Выйдем? Пожалуйста.
Я, не отвлекаясь на прицепившуюся ко мне сзади девчонку, отпускаю одну руку с плеча Насти, а второй тащу ее к выходу, бросая Соне:
— Не сейчас.
Когда мы оказываемся в коридоре, в котором беспорядочно, суетливо снуют люди, нащупываю в кармане шубы телефон, чтобы позвонить Варваре, предупредить, чтобы ждала в машине. Не хочу делать ее свидетельницей нашей встречи с Настей. От нее уже пришло сообщение: “Жду тебя в машине. Твоя одежда у заведующей, не стала забирать”. Она словно чувствует, угадывает мои мысли. Варвара… Я сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно ей все объяснить. В шаге от срыва. И эти мои эмоции предназначены только одной женщине. Предательнице, что послушно перебирает ногами, безмолвно подчиняясь мне.
Тяну бывшую жену дальше, в глубь коридора, натыкаясь на раскрасневшуюся заведующую:
— Захар Владимирович, вы нас спасли! — Всплескивает руками, но я обрываю ее порыв:
— Ключи от вашего кабинета и чтобы нас не беспокоили, — протягиваю руку, и женщина, сильно краснея, кладет мне в ладонь связку ключей с нелепым брелоком зеленой лягушки.
— Оставайтесь там сколько вам нужно. Я прослежу, чтобы никто не мешал. Чай организовать?
— Нет. Куда идти?
Она показывает направление к своему кабинету, и я ускоряюсь. Все еще не верю, что спустя столько лет я в шаге от встречи с дочерью. Сквозь одежду чувствую жар от тела Насти. В голове мутная вязкая мозговая каша. Открываю дверь главы детдома и с силой проталкиваю в помещение Настю.
— Захар… — мое имя она произносит медленно, растягивая буквы. Как дела это раньше. Сука! Под кожу хочет залезть! Скриплю зубами, вдавливая ее в кресло взглядом. В кресло, в котором сидела Варвара.
— Сейчас вернусь. Не вздумай бежать. Убью нахрен. — Она молчит в ответ, выпуская из глаз еще две влажные капли, но они меня уже не трогают. Не так, как раньше. — Поняла?
— Поняла… — Ее плечи подрагивают, делая представленный передо мной образ еще ранимее. Обманчивая картинка, это я хорошо усвоил. Под шкуркой белого и пушистого напуганного зайчика прячется безжалостная хладнокровная змея.
Снимаю, наконец, скафандр из шубы Деда Мороза, накидываю свою одежду и выхожу из кабинета. Закрываю дверь на ключ, дергаю ее для достоверности, и нахожу в приложении такси для Вари, которое в минуте езды от детдома. Ей нужно срочно отсюда уехать.
Несусь на улицу. По дороге чуть не сношу уже знакомую тетку, которая разукрасила мое лицо. Она не дает пройти, трясет какой-то бутылкой передо мной и куском ваты, настойчиво тянет ко мне свои пальцы. Не понимаю, что ей от меня надо.
— Грим! Дайте смыть грим! — Доходят до моего сознания ее объяснения. Шумно выдыхаю, позволяя оттереть кожу от краски и уже спокойнее иду к выходу.
Распахиваю настежь дверь. В еще влажное лицо бьет морозный воздух. Он не остужает меня. Меня сейчас ничто не может угомонить. Уведомление на телефоне извещает о приезде заказанного такси. Как вовремя.
Моя малышка сидит в телефоне, что-то подпевая себе под нос. Испорчу ей сейчас настроение. Открываю дверь в машину, надеясь не испугать кабаргу своим видом и максимально спокойно, насколько это возможно в моем состоянии, хриплю:
— Варвара. Мне нужно уехать. Я вызвал тебе такси. — Малышка удивленно смотрит, хочет что-то спросить, возразить, но я продолжаю, устраиваясь на сиденье, пытаясь ее успокоить: — Оно уже подъехало. Охрана проводит до двери. Напиши, как зайдешь в квартиру. Возможно, буду поздно. Не жди меня, ложись.
— А как же елка? Я дождусь. Не переживай, — она тянется рукой к моему шраму на щеке, и я вздрагиваю от нежности ее прикосновения. Всего на мгновение позволяю себе прикрыть глаза и почувствовать тепло этой невероятной девушки, которой нахрен не нужна разыгрывающаяся в моей жизни драма. — Я все понимаю. Знаю, с каким занятым мужчиной связалась. Я буду тебя ждать. Дома.
Я буду тебя ждать. Дома.
Сейчас эти слова сжимают меня изнутри. Я запал на кабаргу с первого взгляда. Увидел в клубе, как она крутит своим бампером и сначала просто хотел переспать, заинтригованный ее бойцовскими качествами и скоростью исчезновения. Но потом это “переспать” крайне опасно и быстро перевернулось в “хочу засыпать и просыпаться с тобой, хочу снова любить и быть любимым”. Она хлещет меня своим доверием и широко распахнутыми глазами цвета грозового неба. Я не могу и не хочу ей врать, даже если эта правда причинит ей боль.
— Варвара. — С трудом выговариваю ее имя, подбирая дальнейшие слова: — Я нашел Настю…
— Какую Настю? — вырывается у Вари стоном. Но она уже все поняла. Я это вижу по изменившемуся, дрогнувшему выражению лица.
— Жену. Бывшую. — Эхо признания повисает над нами, сгущается плотной, непробиваемой стеной невысказанных слов. — Я должен с ней поговорить. И найти дочь. Лизу.
Глава 2.
Захар.
Я подхожу к двери, за которой сидит запертая Настя. На окнах установлены металлические решетки, значит, не сбежит. Ключи плотно зажаты в кулаке, врезаются острыми краями в ладонь, но я сознательно давлю сильнее. Это мой способ не развалиться, собрать себя в кучу и забрать свое по праву. Дочь. Нашу украденную с ней жизнь.
Подпираю рукой разделяющее нас деревянное полотно и не сдерживаю атаку вопросов-истребителей:
Где моя дочь? С ней все в порядке? Какая она? Помнит ли меня? Конечно, нет, себе-то уж можно не врать. Что она знает обо мне? Папка-космонавт и все это время был на орбите? Или бросил ее, как алкашня подзаборная? Что Настя рассказала ей про меня? А, может, у нее давно другой батя, которого она считает родным?
Ключи от кабинета дерут кожу все сильнее. Челюсть аж сводит. Пульс строчит пулеметной очередью. Орда мыслей-истребителей и не думает сбавлять обороты. Пикирует и пикирует в меня, подрывая на минах фантазии.
Где они были все это время? Как удалось столько времени скрываться? Зачем вернулись?
Что случилось с Настей? Почему ее лицо выглядит как после страшной катастрофы? Что они пережили? Моя дочь жива?
На последнем предположении главный вопрос, который не давал мне покоя все эти годы “Почему она так поступила со мной?! Я ж ее так любил. Боготворил.” уступает место неконтролируемому страху.
Сердце, сука, корчится от боли. Закрываю глаза, но даже за опущенными веками в них вспыхивают яркие пятна от внутренних взрывов.
Дверной замок заедает, и я чуть ли не с корнем вырываю его, пока долблюсь в закрытую дверь. Наваливаюсь плечом на нее, вкручивая никчемный ключ в замочную скважину. Трясу полотно за ручку. Снесу с петель, если сейчас не откроется! Замок нехотя поддается моему напору и впускает меня внутрь. Настя недвижимо сидит в кресле и смотрит в точку, не моргая, как застывшая бетонная статуя. Захлопываю дверь, проворачиваю рычаг замка в несколько оборотов и бросаю ключи на стол. Они скользят по его поверхности и падают на пол.
— Где Лиза?
Молчание. Подхожу к жене. Заставляю встать. Снова стискиваю ее плечи, встряхивая исхудавшее тельце.
— Где. Моя. Дочь. — Ужас от ее молчания ломит кости, как при гриппе, нокаутирует хладнокровие и с руки кормит голодного внутреннего зверя. Рявкаю так, что все пространство вокруг дребезжит: — Отвечай! Она жива?!
— Жива.
Не понимаю: мне мерещится или и вправду слышу этот писк из ее открывающегося рта. В округлившихся глазах с накренившимися из них слезами вижу свое перекошенное отражение. Но это не важно.
— Повтори. Громче. Или я свихнусь.
— Жива! — Надрывно кричит, а я облегчением хватаю воздух ртом.
Отступаю от нее, роняя руки. Настя пошатывается без моей поддержки-захвата. Я и сам шатаюсь. Координация тела дает сбой. Иду к столу заведующей, но не за ключами. А за бутылкой алкоголя, которая еще пару часов назад казалась неуместной в государственном учреждении. Но сейчас мне нужен допинг, хоть я и презираю попойки. Нахожу наполовину полную бутылку коньяка. Достаю первую попавшуюся чайную пару и прыскаю в нее жидкость. Полощу ею рот, кривясь от забытого вкуса, и сплевываю на пол.
— Налей. Мне. Я тоже буду.
Странная просьба от бывшей жены. Она никогда не пила алкоголь. Даже до беременности, когда все вокруг бухали как сволочи.
Не поворачиваясь, наливаю с горкой и подношу ей кружку с ляпистыми цветами вместе с блюдцем, залитым алкоголем. Она тянет ко мне руку без шрамов. Пальцы заметно трясутся. Как аристократка голубых кровей берет чашку за ручку большим и указательным пальцами, оставляя блюдце мне. Опускаю его, забив на разливающийся алкоголь. Настя пригубляет коньяк. От крепости напитка ее лицо искажается, делая его еще неузнаваемее. Она шумно выдыхает ртом воздух, как заядлый алкоголик перед очередной дозой, и опрокидывает в себя все содержимое кружки одним большим глотком. Зажмуривается, вытирая рот тыльной стороной изуродованной ладони. Дышит ртом, усиленно выталкивая из него остатки горючей смеси. Пить она так и не научилась за годы без меня. Ее глаза слезятся, но взгляд становится тверже. Вся ее поза становится тверже, плотнее. Настя вскидывает взгляд на меня:
— Лиза здесь. — Слегка кивает в подтверждение своих слов. — Наша дочь… — Тут она осекается, как будто небольшой дозы спиртного достаточно, чтобы язык начал заплетаться. — Она невероятная. Добрая. Нежная. Такая красивая. И ты с ней уже знаком.
Дыхание учащается, преследуемое бесперебойной пульсацией крови в венах.
— Что ты несешь? Где она? — Отказываюсь верить лгунье. — Я не мог не узнать свою дочь. Где Лиза?
— Ее зовут Соня.
— Кого?
— Твою дочь. Ее. Зовут. Соня. — Видимо, мое лицо отражает полное недоумение, потому что Настя закатывает глаза и вбирает в легкие воздух так, что щеки раздуваются, и выпускает его шумной струей. — Лиза – это Соня. Та девушка, волонтер. Вы познакомились в торговом центре. — До меня начинает доходить. Сглатываю комок в горле. — Захар, я изменила ей имя, чтобы нас не смогли найти. И я теперь Анна, — она протягивает мне ладонь. Я не беру ее. Медленно анализирую сказанное и понимаю, как ей удалось стать невидимкой в этом оцифрованном мире. Оставшейся без рукопожатия ладонью она хлопает меня по плечу. — Приятно познакомиться, — и протягивает кружку со смущенной улыбкой. — Повторим?
— Я хочу видеть свою дочь. Она знает обо мне? Что ты ей сказала, Анна?
— Что ее папа спецагент. — Теперь глаза закатываю я, потому что идиотские шутки сейчас не к месту. — Это правда. Она думает, что ее папа спецагент, — повторяет Анна-Настя, — и он вынужден был от нас держаться на расстоянии. Для нашей безопасности.
Настя всегда была не от мира сего. Светлой, улыбчивой, доброй и доверчивой фантазеркой. Но сейчас передо мной явно обезумевшая женщина, которую жизнь, как я вижу, не пощадила, и она упорно продолжает жить в своих придуманных мирах.
— Ну, да, — ухмыляюсь, — спецагент звучит лучше, чем уголовник. Соня. — Это обычное имя вдруг становится таким красивым, особенным. Самым лучшим. — Соня, ее зовут Соня. — Перед глазами тут же появляются кадры нашей случайной встречи. — Она была рядом. А я не узнал ее. Мой совсем взрослый ребенок, — широкими шагами подхожу к двери и открываю замок. — Я хочу видеть ее. Остальное потом. Настя, Анна, или как там ты себя называешь, только попробуй скрыться. Из-под земли достану.
Настя подбегает ко мне, удерживая за рукав:
— Она не знает твоего имени и как ты выглядишь. И еще она думает…
— Главное, теперь знаю я, — убираю с себя Настину руку, и это прикосновение к ее голой коже пронзает меня насквозь, окончательно убеждая в реальности происходящего. Я хоть и не прекращал поиски, но уже отчаялся найти их.
— Постой, ты напугаешь ее! Я сама. Не здесь же! Давай куда-нибудь отъедем, в более спокойное место. Она думает, что ты… — Ее зрачки расширяются, суетятся, а я кривлюсь на этот бегающий взгляд, догадываясь, что спецагент вряд ли жив.
— Я хоть пал смертью храбрых? — горько усмехаюсь, но все еще надеюсь, что не прав. Ведь если прав, значит, Настя не планировала мое появление в жизни Лизы.
Глаза в пол. Нервно закусывает губу, на которой уже живого места не осталось от ее зубов.
— Самых храбрых.
Глава 3.
Захар.
Смотрю на дочь и не могу насмотреться. Здоровенная детина Шишкин оторопело застывает и не знает, что сказать, когда мы оказываемся втроем: я, Лиза и ее мать. Язык намертво липнет к небу. Желваки на щеках напряжены до предела. Лиза. В груди щемит так, что дышать больно. Задыхаюсь.
Моя Лиза. Здесь. Рядом со мной. Надрыв саднит по всему телу. Ломает. Растягивает до судорог. Моя дочь выросла без отца. Руки сами тянутся к ней, но не даю им волю, чтобы ее не напугать. Держу при себе. Присасываюсь взглядом, рыскаю по ней как голодная ищейка, обнюхивая каждый миллиметр кожи. В детстве она пахла печеньем. А сейчас?!
Сдерживаю себя, чтобы не сжать малышку в объятиях, не вдохнуть до упора легких ее запах. Ком в горле жжет и жрет его. Какая она… Красивая. Самая лучшая. Моя.
— Так вы знакомы? С моей мамой? Надо же, бывает ведь такое, — ее голос мурашками проходится по слуху, впечатываясь в память.
Лиза озадаченно переводит взгляд с меня на мать и обратно. Хочет подробностей. Не решается спросить. Я говорю с ней глазами, накрывая ее своей любовью. Я твой папка. Слышишь? Папка. Знаешь, я так мечтал о тебе, ждал. Я бы никогда тебя не бросил. Никогда! Прости, что не был рядом. Но мы наверстаем все! Слышишь? Теперь всегда буду рядом.
— Знакомы, — за меня отвечает Настя, ласково гладя дочь по щеке, а та ластится к ее ладони, как котенок. Дыхание передергивает судорогой. Сужаю веками глаза, которые непозволительно размазывают вид дочери. — Он подбросит нас до дома. И даже согласился выпить с нами чай.
— Здорово! А Варвара где? — спрашивает Лиза, а ответа ждут две пары глаз.
— Домой. Уехала. — Сухой язык елозит во рту как после пьянки, с трудом выполняя анатомическую функцию.
Настя понимающе вздыхает, даже будто сочувственно. А Лиза не замечает нашего напряжения, пожимает плечами и беззаботно болтает:
— Жаль. Ох, Захар, я лучше Деда Мороза не встречала! Это было потрясно! Правда. Я не льстю, — поворачивается к Насте. — Скажи же, мама. Это было так волшебно. Я даже желание загадала. Несбыточное, но вдруг, кто знает, сбудется.
— И я загадал, — вспоминаю. — Мое сбылось.
— Ну, так, наверное, что-то сильно простое, мелкое. А я самое сокровенное. — Она роняет быстрый взгляд на мать.
