Страница 2 из 7
- Деньги. Сейчас.
- Деньги… - издевательски усмехнулся старик. - Ты понимаешь, куда влез? Думаешь, у меня тут просто мастерская? Думаешь, я один?
Он постучал костяшкой пальца по столу.
- Через меня половина города работает. Через меня проходят вещи таких людей, что тебя закопают и даже не вспомнят как звали.
Сява шагнул ближе, я видел, как нож дрожал в его руке. Впрочем, руки и у меня тогда дрожали, хотя в мой адрес старик и слова не произнес.
- Пугать меня решил? Деньги гони!
- Не пугать. Предупреждаю, - спокойно ответил старик. - Завтра я скажу, что на меня наехали два щенка. И знаешь, что будет?
Он посмотрел прямо Сяве в глаза.
- Тебя будут искать. Не милиция. Другие люди. И когда найдут… ты сам попросишь, чтобы тебя милиции отдали.
В мастерской стало тихо. Только часы на стене тикали. Сява молчал секунду. Потом ещё.
- Отдай деньги, дед, - сказал он уже глухо. - И забудь, что нас видел.
Старик покачал головой.
- Уже не забуду, Сава.
Он вдруг наклонился вперед.
- Ты дурак. И друг твой дурак. И тот, что на улице стоит дурак. Все вы покойники. Резать вас будут!
Сява вздрогнул.
- Ты думаешь, я не знаю, кто с тобой? Всех знаю, и люди знают. Всех найдут.
Старик тихо усмехнулся.
- Бегите пока можете. Я вам даже фору дам. Час.
Пауза. Потом он добавил спокойно:
- Снимай тряпку с лица. Зачем как женщина голову покрыл? Хоть перед смертью человеком побудь.
Сява застыл. Я видел, как у него ходят желваки.
- Значит так… - прошептал он.
Старик уже отвернулся к столу.
- Поздно, Сава. Не буду я с тобой разговаривать, волки с шакалами не договариваются.
Нож вошёл почти без звука. Старик только коротко охнул, словно его толкнули. Он медленно посмотрел вниз на рукоять, торчащую из груди.
- Дурак… - выдохнул он. И осел на пол.
Пачку червонцев мы так и не нашли, забрали золото, шестьдесят пять рублей, кассетный магнитофон из комка и кожаную куртку. И пошли заливать алкоголем стресс. А уже ночью, пьяных в дупель, нас повязали менты. Как раз в подвале этого самого дома. Так и выжили, я, убийца ювелира Сява, и вообще не причастный к этим делам Слон, который поехал по этапу за компанию с нами. Ментам было пофиг, был он с нами во время убийства, или нет, вся наша компашка мгновенно была записана в подельники, а признательные показания тогда выбивать умели. Кирпича, Щавеля и Хомяка объявили в розыск, они успели свалит, кем-то предупрежденные, но видимо нашли их вовсе не менты…
Двадцать второе июня восемьдесят пятого года… На день бы позже, и ничего было бы не изменить, а сегодня - ещё можно!
Я усмехнулся.
- Ну что ж… - сказал я тихо. - Похоже, у меня появился второй шанс. И, судя по всему, очень короткий. Времени мало.
Не обращая внимание на крики за окном, оглядев родной дом и родителей, потерявших человеческий облик, я принялся действовать.
Содержимое сумки с надписью: «Олимпиада 80», полетело на пол, туда же присоединилось и содержимое верхнего ящика комода, где обычно лежали документы нашей семьи.
Среди кучи вещей и бумаг я быстро отыскал свой паспорт, приписное, диплом об окончании училища, свидетельство о рождении и трудовую книжку, которую всем учащемся ПТУ завели ещё на первом курсе. В сумку полетели бумаги и мои немногочисленные вещи. Спортивный костюм-олимпийка, кеды, трусы, носки, футболка. На полу блеснул кустарный перочинный нож, и через мгновение оказался в кармане моих брюк. Пригодится. Что ещё взять? Думай голова! Сюда, в эту квартиру, я вернусь ещё не скоро, если вообще вернусь.
Помятая пачка «Примы», ложка, вилка, алюминиевые кружка и миска, коробок спичек, зажигалка, вязанный отцовский свитер, тапочки, зубная щетка и начатая, смятая зубная паста, обмылок хозяйственного мыла завернутый в газету, банка кильки в томате, найденная на грязном столе, вскоре тоже оказались внутри сумки.
Через пять минут я был готов, оставалось только попрощаться с «родителями».
- Бабки есть? – Я снова подошел к отцу, который уже отполз к батарее и сейчас сидел на заднице, тупо пялясь на меня.
- Откуда? - прошамкал он и тут же зачем-то посмотрел на мать, будто она могла родить из воздуха рубли. - Вчера всё… того… кончилось.
Мать, всё ещё прижатая к шкафу, быстро закивала, не сводя глаз с сумки.
- Нету, Серёж… Чего ты орёшь-то… Мы бы дали, если б было… Сам знаешь, у нас получка только во вторник. Я в жэке аванс взяла, так его за долг в магазине сразу списали. Тётка Зина не дала даже хлеба в долг, сказала, пока старое не вернёте - ничего не будет.
Я молча смотрел на них. И ведь всё именно так и было. Мать числилась уборщицей в жэке, мыла подъезды и лестничные клетки, таскала ведро с вонючей водой, зимой в тонком пальто ходила на работу затемно. Отец был грузчиком в гастрономе. Не потому, что любил работать, а потому, что где-то надо было числиться и туда иногда привозили гнилые овощи, просрочку и пустые бутылки, которые можно было спереть или выменять. Денег у них в доме не водилось вообще. Всё, что приходило, сразу утекало в водку. А когда не хватало - они шли по дворам с авоськой и собирали стеклотару. Или рылись по мусоркам.
Я присел перед отцом на корточки.
- Сколько?
Он моргнул.
- Чего сколько?
- Не тупи бля! Сколько сегодня насобирали? Бутылок. И сколько за них дали? Вино-водочный ещё не открылся, так что бабки у вас должны быть.
Он сглотнул и опять покосился на мать.
- Ну… три рубля восемьдесят… - выдавил он наконец. - И ещё двадцать копеек со вчера осталось.
- Где бабки?
- Какие? - моментально включил дурака он.
Я даже не замахнулся, просто посмотрел ему в лицо. Этого хватило. Он зажмурился и ткнул пальцем под диван.
- Там… в банке… Только ты не всё бери, Серый. Нам бы к вечеру хоть пузырёк… Ну сам понимаешь… Голова лопается…
Я встал, нагнулся, откинул край засаленного покрывала и почти сразу нащупал жестянку. Внутри звякнула мелочь и хрустнула пара купюр. Я высыпал всё на стол. Три рубля бумажками, остальное - монетами. Негусто. Всего двадцать пустых бутылок из-под пива, или шестнадцать бутылок из-под молока или кефира. Но скорее всего всё в разнобой. Плохо сегодня потрудились стахановцы-собиратели, но хоть что-то.
Мать оживилась и шагнула ко мне.
- Серёж, ты не забирай всё… Ну оставь хоть рублик. Нам же совсем нечего. Мы с утра даже не ели. Я на работу не пошла, у меня ноги ватные. А отцу к обеду в магазин, ящики разгружать. Он же не дойдёт.
- А ты дойдёшь? - спросил я, не глядя на неё.
Она осеклась.
- Чего?
- Я спрашиваю: ты до жэка дойдёшь? Подъезды мыть? Или опять скажешь, что температура, и будешь весь день тут пьяная валяться, пока соседка тётя Люба за тебя полы трет?
Мать моргнула, потом лицо у неё пошло пятнами.
- Ты с матерью-то как разговариваешь…
- А как с тобой разговаривать? - я резко повернулся к ней. - Как с матерью? Так ты себя сначала матерью покажи. Я с утра глаза открыл - отец мне в рожу лезет, ты в сумке моей шаришь. Это у вас семейный подряд такой, родного сына кошмарить?
Она сразу скукожилась, запахнула на груди линялый халат и запричитала уже тише:
- Да я ж думала, ты водку спрятал… Вчера вечером вроде на столе стояла. Ну чего ты… У нас трубы горят… Сам знаешь…
- Знаю, - отрезал я. - Всё я знаю.
Отец, держась за батарею, осторожно поднялся и сел поудобнее. Говорить он начал уже совсем другим тоном. Не злым. Заискивающим.
- Серый… Ты это… если на дело собрался… может, принесёшь чего? Хоть червонец. Не себе прошу. Домой. Мы ж родители всё-таки. Мать вон на тряпках в жэке горбатится, я ящики таскаю как ишак. А толку? Копейки. Государство давит, начальство давит, жить не на что… Ты парень взрослый уже. Помог бы.
Я чуть не рассмеялся. Вот оно. Родительское напутствие. Не «не связывайся», не «береги себя», не «ты куда собрался». Принеси денег. Хоть укради, хоть ограбь, хоть голову кому проломи - только принеси.
- Помог бы? - переспросил я. - А вы мне, когда помогли?
Отец отвёл взгляд.
- Началось… Сейчас опять старое поднимешь…
- А что, не поднимать? - я шагнул к нему. - Напомнить, как ты меня табуреткой в двенадцать лет по спине приложил за то, что я две пустые бутылки не донёс? Или как мать мои ботинки поменяла на водку у соседа? А это был январь вообще-то, я потом до апреля в драных кедах в мороз по снегу ходи! Или как вы мою стипендию тянули до копейки, а потом рассказывали, что «на еду пошло»?
- Не ври! - вскинулась мать, но как-то неуверенно. - На еду тоже шло!
- Ага. На жидкую.
В комнате стало тихо. За окном снова орали пацаны. Уже злее.
- Серый! Ты оглох, что ли?!
Я подошёл к окну, чуть отодвинул грязную занавеску и увидел их. Сява, Кирпич и Хомяк торчали у подъезда. Молодые. Весёлые. Живые. Пока ещё живые. Смотрели вверх, щурились на солнце, пинали камушек, матерились. Не знали, что для них всех этот день должен был стать билетом в один конец.
Я отпустил занавеску и снова повернулся к родителям. Мать первой нарушила молчание. Голос у неё стал жалобный, почти детский.
- Серёж… Ты только не пропадай надолго. А то опять ночь придёт, а тебя нет, я ж с ума сойду…
- Ты? - спросил я спокойно. - С ума? Из-за меня? Не смеши. Ты не мать, ты лярва подзаборная, и переживаешь ты только о том, как бы накатить. Не меня тебе похер.
Она вдруг села на край дивана и закрыла лицо ладонями.
- А что мне делать? - забормотала она. - У меня жизнь такая… Думаешь, я хотела? Думаешь, я мечтала по подъездам с ведром бегать? Или бутылки с твоим отцом собирать? Я тоже человеком была. Нормальным. Платье у меня было крепдешиновое. И туфли белые. Меня на танцы звали. А потом всё… закрутилось… работа, ты, он… Деньги эти копеечные… Я не заметила, как всё провалилось…
Я слушал и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.
Отец шмыгнул разбитым носом.
- Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи - уходишь, что ли?
- Ухожу.
- Надолго?
- Не знаю.
Он почесал грязную шею и осторожно спросил:
- А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.
Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.
Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну - всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.
- Мне?
- Вам обоим. На хлеб. Не на водку, - сказал я. - Хотя кого я обманываю…
Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.
- Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать - меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда - не знаете. С кем - не знаете. Поняли?
Отец сразу насторожился.
- Это чего, тебя искать будут?
- Возможно.
- Менты? - быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.
