Дрожащими руками Аня взяла вощеный конвертик и открыла его.
– Действуй, – велел Худе.
Целительница запрокинула голову и высыпала порошок в рот. Ненадолго застыла в ожидании, сжав губы.
– Это просто юрда?– с надеждой спросила она. Йост поймал себя на той же мысли. Юрды не стоило бояться – это стимулятор, который жевали все в городской страже, чтобы не клевать носом во время ночного дозора.
– Каков препарат на вкус? – спросил Худе.
– Похож на юрду, но слаще, он… – Аня резко втянула воздух и вцепилась руками в стол. Ее зрачки расширились так, что глаза стали почти черными. – О-о-о… – Она почти замурлыкала.
Охранник крепче сжал ее плечо.
– Как ты себя чувствуешь?
Аня посмотрела в зеркальное окно и улыбнулась. Между белыми зубами показался язык, покрытый пятнами цвета ржавчины. Йост похолодел.
– С фабрикатором было то же самое, – пробормотал незнакомый торговец.
– Исцели мальчика, – приказал Худе.
Она взмахнула рукой почти небрежно, и порез на руке ребенка мгновенно затянулся. Кровь красными капельками оторвалась от кожи, а потом исчезла. Рука стала абсолютно гладкой – никакой красноты, никаких следов. Малыш просиял.
– Вот это точно волшебство.
– Я и впрямь чувствую себя волшебно, – проговорила Аня с той же жутковатой улыбкой.
– Она к нему не прикоснулась, – изумился капитан.
– Аня, – сказал Худе. – Слушай внимательно. Сейчас мы попросим стражника провести следующую проверку.
– М-м-м, – промурлыкала Аня.
– Сержант, – сказал Худе. – Отрежьте мальчику большой палец.
Ребенок взвыл и снова заплакал. Он сунул руки под бедра, чтобы защититься.
«Я должен прекратить это, – подумал Йост. – Я должен найти способ помочь ей, им обоим». Но что потом? Он был никем, новичком в городской страже и в особняке. К тому же – пусть вслед за этим осознанием и нахлынул стыд – ему не хотелось потерять свою должность.
Аня лишь улыбнулась и, запрокинув голову, взглянула на сержанта.
– Стреляй в стекло.
– Что она сказала? – спросил торговец.
– Сержант! – рявкнул капитан.
– Стреляй в стекло, – повторила Аня.
Лицо блюстителя порядка обмякло. Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к отдаленной мелодии, затем снял с плеча винтовку и прицелился в смотровое окно.
– Ложись! – крикнул кто-то.
Йост бросился на пол, прикрывая голову, и миг спустя от быстрой пальбы в ушах стоял грохот, а на руки и спину сыпались осколки стекла. В голове царила паническая какофония. Разум пытался отрицать увиденное, но Йост понимал, что случилось. Аня приказала сержанту выстрелить в стекло. Заставила его. Но это было немыслимо. Гриши-корпориалы специализировались на человеческом теле. Они могли остановить сердце, замедлить дыхание, сломать кости. Они не умели проникать в голову.
На миг стало тихо. Затем Йост вскочил на ноги вместе со всеми остальными и потянулся за винтовкой. Худе и капитан закричали одновременно:
– Усмирите ее!
– Пристрелите ее!
– Вы знаете, сколько денег она стоит? – огрызнулся Худе. – Кто-нибудь, обездвижьте ее! Не стреляйте!
Аня раскинула руки, взмахнув рукавами красного платья.
– Подождите, – сказала она.
Паника Йоста исчезла. Он понимал, что испуган, но страх каким-то образом отдалился. Нахлынуло предвкушение. Он не имел ни малейшего представления о том, что именно произойдет и когда, но не сомневался, что это случится и надо быть готовым. Грядущее событие могло быть чем-то плохим или хорошим. Впрочем, Йосту было наплевать. В его душе не осталось ни тревог, ни желаний. Он ни о чем не тосковал, ничего не хотел. Его разум успокоился, дыхание выровнялось. Он только и мог, что… ждать.
Он увидел, как Аня встала и взяла мальчика на руки. Услышал, как девушка воркует на ухо ребенку какую-то равкианскую колыбельную.
– Открой дверь и войди, Худе, – велела она.
Йост услышал эти слова, понял их и тут же забыл.
Худе приблизился к двери и отодвинул засов. Вошел в стальную камеру.
– Делай что велено, и все закончится быстро, йа? – пробормотала Аня с улыбкой. Ее глаза были черными, бездонными озерами. Кожа светилась – сияла, словно раскаленная добела. Йост отрешенно подумал: прекрасна, как луна.
Аня прижала мальчика лицом к себе.
– Не смотри, – прошептала девушка, уткнувшись лицом в его волосы, а потом обратилась к Худе: – Возьми-ка нож.
2
Инеж
Казу Бреккеру основания не нужны. Об этом шептались на улицах Кеттердама, в тавернах и кофейнях, в темных и обагренных кровью переулках квартала развлечений, известного как Бочка. Парень по прозвищу Грязные Руки мог сломать кому-нибудь ногу, разрушить чей-то союз или изменить чью-то судьбу, перевернув единственную карту на игровом столе, – и для таких вещей ему не требовалось основания, не говоря уже о разрешении.
«Конечно, все это неправда», – размышляла Инеж, переходя по мосту над черными водами Берсканала, направляясь к пустынной главной площади перед Биржей. Каждый акт насилия был продуманным, каждое одалживание подразумевало достаточное число ниточек, чтобы превратить должников в марионеток, которых хватало на целый кукольный спектакль. Каз всегда действовал обоснованно. Просто Инеж иной раз сомневалась, что основания у него достаточно веские. Этим вечером сомнения были особенно сильны.
Она проверила свои ножи, мысленно повторив их имена, как делала всякий раз, когда думала, что могут случиться неприятности. Эта практичная привычка вдобавок успокаивала. Клинки были ее компаньонами. Ей нравилось знать, что они готовы ко всему, что может принести ночь.
Она увидела, что Каз и остальные собрались возле большой каменной арки, обозначавшей восточный вход на Биржу. Над ними были высечены три слова: «Эньент. Ворхент. Алмхент». Усердие, Честность, Процветание.
Она держалась поближе к закрытым ставнями магазинным витринам, выходящим на площадь, избегая мерцающего газового света уличных фонарей. На ходу оценивала компанию, которую привел с собой Каз: Дирикс, Ротти, Маззен и Киг, Аника и Пим, а также секунданты, выбранные им для сегодняшней сходки, – Джеспер и Большой Боллигер. Они толкались и пихались, посмеиваясь и притоптывая, чтобы не замерзнуть – случившееся на неделе внезапное похолодание, последний вздох зимы перед тем, как весне полагалось вступить в свои права, застало город врасплох. Все они были тщательно отобранными представителями молодого поколения Отбросов, задирами и драчунами – теми, кому Каз больше всего доверял. Инеж заметила блеск ножей, заткнутых за пояс, залитые свинцом трубы, цепи с гирями, утыканные ржавыми гвоздями топорища и изредка мелькавшие маслянистые отблески стволов. Девушка бесшумно проскользнула в ряды собравшихся, высматривая в тенях вокруг Биржи намеки на присутствие шпионов Черных Пик.
– Три корабля!– говорил Джеспер.– Прибыли из Шухана. Просто стояли в Первой гавани, выкатив пушки, подняв красные флаги, по самые клотики[1 - Клотик – кружок или набалдашник на верхушке мачты; служит для защиты от попадания влаги внутрь нее через торцевую часть, а также предназначен для крепления шкивов для подъема сигнальных флагов. В морском лексиконе есть выражение «от киля до клотика», означающее «снизу доверху», поскольку клотик – высшая точка корабля.] напичканные золотом.
Большой Боллигер тихо присвистнул.
– Хотел бы я на это посмотреть.
– Хотел бы я это украсть! – парировал Джеспер. – Туда сбежалась половина Торгового совета. Все пытались понять, как быть. Переполох, как в курятнике!
– Разве они не хотят, чтобы шуханцы с ними рассчитались? – спросил Большой Боллигер.
Каз покачал головой, в свете фонаря заблестели темные волосы. Он весь состоял из резких линий и выверенных деталей: твердый подбородок, худощавое телосложение, ладно сидевшее шерстяное пальто.
– И да, и нет, – сказал он своим сухим, хрипловатым голосом. – Всегда приятно, когда страна у тебя в долгу. Это способствует более дружелюбному настрою на переговорах.
– Может, шуханцам надоело быть дружелюбными, – предположил Джеспер. – Не обязательно было присылать все сокровища сразу. Думаешь, они-то и кокнули того дипломата?
Каз безошибочно отыскал Инеж взглядом среди толпы. В Кеттердаме уже несколько недель не умолкали разговоры об убийстве посла. Инцидент едва не привел к разрыву отношений между Керчией и Новым Земом и вызвал бурю негодования в Торговом совете. Земенцы винили Керчию. Керчийцы подозревали шуханцев. Казу было все равно, кто несет ответственность; убийство восхитило его, потому что он не мог понять, как оно было организовано. В одном из самых оживленных коридоров Ратуши, на виду у десятка с лишним чиновников, земенский посол зашел в уборную. Больше туда никто не входил и не выходил, но, когда несколько минут спустя его помощник постучался, ответа не последовало. Когда дверь выломали, посла обнаружили лежащим ничком на белом кафеле, с ножом в спине, а из открытых кранов все еще текла вода.
Каз отправил Инеж обследовать помещение в нерабочее время. В уборной не было другого входа, окон или вентиляционных отверстий, и даже Инеж не владела искусством протискиваться сквозь водопроводные трубы. Но как бы там ни было, земенский посол был мертв. Каз ненавидел головоломки, которые не мог разгадать, и они с Инеж придумали сотню теорий, объясняющих убийство, но ни одна его не устраивала. Однако этим вечером у них появились более насущные проблемы.
Инеж увидела, что Каз подал знак Джесперу и Большому Боллигеру сложить оружие. Уличный закон требовал, чтобы на сходку каждый лейтенант являлся в сопровождении двух секундантов и чтобы все были безоружны. Сход. Это слово, поразительно чопорное и архаичное, казалось ей лживым. Независимо от того, что предписывал уличный закон, ночь пахла насилием.
– Давай сюда стволы, – сказал Дирикс Джесперу.
С тяжелым вздохом Джеспер расстегнул ремни на бедрах. Инеж вынуждена была признать, что без оружия он перестал походить на самого себя. Земенский стрелок был длинноногим, темнокожим и постоянно находился в движении. Он прижался губами к перламутровым рукояткам своих драгоценных револьверов, одарив каждый скорбным поцелуем.
– Позаботься о моих малышках как следует, – сказал Джеспер, передавая их Дириксу. – Если увижу хоть одну царапину или вмятину, напишу «прости меня» на твоей груди пулевыми отверстиями.
– Ты не станешь тратить патроны впустую.
– К тому же он помрет, когда ты еще не успеешь дописать слово «прости», – заметил Большой Боллигер, складывая топор, выкидной нож и свое любимое оружие – толстую цепь, утяжеленную большим висячим замком, – на выставленные вперед руки Ротти.
Джеспер закатил глаза.
– Речь идет о том, чтобы выразить свою позицию. Какой смысл в жмуре, у которого на груди написано «про»?
– Компромисс, – предложил Каз. – Слово «каюсь» по смыслу сгодится, и пуль потребуется меньше.
Дирикс хохотнул, но Инеж отметила, как бережно он держал револьверы Джеспера.
– А что насчет этого? – спросил Джеспер, указывая на трость Каза.
Каз тихо и безрадостно рассмеялся.
– Кто откажет бедному калеке в его трости?
– Если калека – это ты, то любой здравомыслящий человек откажет.
– Тогда хорошо, что нам предстоит встреча с Хейлсом. – Каз извлек из жилетного кармана часы. – Уже почти полночь.
Инеж перевела взгляд на Биржу. Та представляла собой всего-навсего большой прямоугольный двор, окруженный складами и конторами судовладельцев. Но днем здесь билось сердце Кеттердама, где богатые торгаши покупали и продавали доли в торговых предприятиях, связанных с городскими портами. Часы вот-вот должны были пробить двенадцать, и на Бирже не осталось ни души, если не считать городских стражей, патрулировавших периметр и крышу. Их подкупили, чтобы во время сегодняшнего схода они смотрели в другую сторону.
Биржа была одной из немногих частей города, которую враждующие банды Кеттердама не раскромсали и не пытались отвоевать друг у друга в очередной стычке. Предполагалось, что это нейтральная территория. Но Инеж ее нейтральной не считала. Девушка чувствовала себя так, словно очутилась в лесу, притихшем за миг до того, как силок туго затянется и кролик заверещит. Чувствовала себя в ловушке.
– Это ошибка, – сказала она. Большой Боллигер вздрогнул; он не заметил, что Инеж стоит рядом. Девушка услышала, как собравшиеся шепчут друг другу прозвище, которое ей дали среди Отбросов: Призрак. – Хейлс что-то замышляет.
– Ну еще бы он не замышлял, – сказал Каз. Его голос чем-то напоминал шероховатый скрежет камня о камень. Инеж гадала, был ли он таким же в детстве. Если у Каза вообще когда-то было детство.
– Тогда зачем мы сюда пришли?
– Потому что этого захотел Пер Хаскель.
«Старик мыслит по-стариковски», – подумала Инеж, но промолчала. Она подозревала, что остальные Отбросы подумали то же самое.
– Из-за него нас всех убьют, – сказала она.
Джеспер вытянул длинные руки над головой и ухмыльнулся, обнажив белые зубы на темном лице. Он все еще не расставался со своей винтовкой, и ее силуэт за спиной делал его похожим на неуклюжую птицу с длинными лапами.
– По статистике, из-за него, скорее всего, убьют лишь некоторых из нас.
– Нашел над чем шутить, – парировала Инеж. Каз бросил на нее такой взгляд, словно его это изрядно повеселило. Она и сама знала, как это прозвучало – строго, придирчиво, словно слова старой карги, делающей страшные заявления со своего крыльца. Ей такое не нравилось, но она знала, что права. Кроме того, все эти старухи явно немного разбирались в том, как устроен мир, раз уж прожили достаточно долго, чтоб покрыться морщинами и вопить с крыльца.
– Джеспер не шутит, Инеж, – сказал Каз. – Он просчитывает вероятность.
Большой Боллигер хрустнул костяшками своих огромных пальцев.
– Ну, в «Купероме» меня ждут пиво и целая сковорода яичницы, так что сегодня мне помирать никак нельзя.
– Как насчет пари? – поинтересовался Джеспер.
– Не собираюсь делать ставку на собственную смерть.
Каз надел шляпу и провел пальцами в перчатке по полям, как будто салютуя.
– Почему бы и нет, Боллигер? Мы так каждый день делаем.
Он сказал правду. Долг Инеж перед Пером Хаскелем означал, что она рисковала своей жизнью каждый раз, когда бралась за новую работу или поручение, каждый раз, когда выходила из своей комнаты в «Клепке». Эта ночь ничем не отличалась.
Каз ударил тростью по булыжникам мостовой, когда зазвонили колокола церкви Бартера. Компания замолчала. Время на разговоры кончилось.
– Хейлс не слишком умен, но он достаточно сообразителен, чтобы доставлять неприятности, – сказал Каз. – Что бы вы ни услышали, не вступайте в драку, пока я не прикажу. Будьте начеку. – Затем он коротко кивнул Инеж. – И не высовывайтесь.
