- Мною лично.
Веригин сделал пометку и кивнул Петру:
- Слово стороне просителя.
- Владимир Михайлович, - заговорил тот, - знакомились ли Вы с обстоятельствами дела до осмотра?
- Нет. Я сознательно отказался от ознакомления с какими бы то ни было бумагами по делу до самого осмотра. Это моё неизменное правило при освидетельствовании. Чужое мнение и выводы я изучаю после.
- Каков был Ваш собственный вывод?
- Признаков душевного расстройства у графини Оболенской я не нашёл. Сознание ясное, ориентировка во времени и месте полная, память на ближние и отдалённые события сохранна. Мышление последовательное, без скачков и навязчивых идей. Бреда нет, помрачения нет. Аффект соразмерен поводу, что в её положении я полагаю прямо желательным.
- Соразмерен - что означает?
- Что она боится, когда есть чего бояться и спокойна, когда нет поводов для беспокойства. Безумные нередко смеются на похоронах и плачут на свадьбах. Здесь обратное.
В зале кто-то тихо хмыкнул.
- У меня вопросов больше нет, - кивнул Громов и отступил от кафедры.
Судья повернулся к Голубеву.
- Сторона попечителя имеет вопросы?
Адвокат Горчакова встал, нервно одёрнул сюртук.
- Профессор, ваш осмотр продолжался
- Час и сорок минут, - мгновенно ответил Бехтерев, не дожидаясь окончания вопроса.
- Час и сорок минут, - повторил Голубев с лёгкой ноткой скепсиса. - Не находите ли вы сей срок недостаточным для заключения столь решительного, как полное отсутствие душевного расстройства?
- Нет, не нахожу.
- Однако же
- Господин адвокат, - спокойно перебил Бехтерев, - длительность осмотра определяется его содержанием, а не часами. За час и сорок минут опытный врач способен вызвать у симулянта те противоречия, которые сразу его выдают, и пронаблюдать у действительно больного те устойчивые признаки, которые скрыть невозможно. Ни того ни другого у графини Оболенской я не обнаружил.
- Симулянтом, стало быть, вы её не считаете?
- Не считаю.
- А приходило ли вам в голову, что лицо, длительно содержавшееся в лечебнице, могло в самой этой лечебнице научиться производить впечатление здорового человека?
Бехтерев чуть наклонил голову к правому плечу, задумчиво посмотрел на собеседника:
- Приходило.
- И что же?
- Я учёл это обстоятельство и провёл проверку особо. Извольте: я задаю просительнице ряд вопросов, рассчитанных на быструю реакцию, не оставляющую времени для обдумывания. Среди простых есть и каверзные, в том числе и нарочито бессмысленные. Здоровый ум на бессмысленный вопрос отвечает или удивлением, или отказом. Безумный встраивает его в свои навязчивые представления. Симулянт пытается угадать, какой ответ от него ждут, и почти всегда промахивается. Графиня Оболенская на бессмысленные вопросы отвечала, что они бессмысленны, и спрашивала, к чему они заданы. Это, господин адвокат, ответ здорового человека.
Голубев пожевал губами, выбирая, куда ударить.
- Профессор, не считаете ли вы, что страх, испытываемый просительницей перед попечителем, то есть её родным дядей, сам по себе указывает на болезненную подозрительность?
- Не считаю.
- Отчего же?
- Оттого что в психиатрии различают подозрительность болезненную и здравую. Первая возникает у душевнобольного на пустом месте, без всякой причины извне; пациент сам в себе её рождает и сам же подкрепляет. Вторая возникает у человека здорового, когда вокруг него действительно происходит что-то опасное. Я с обеими сталкивался не раз и знаю, как их различать. У графини Оболенской я наблюдал второй вариант. Её подозрения опираются на факты, а не на фантазии. С точки зрения науки - это признак здорового ума, а не больного.
Голубев попробовал зайти иначе.
- Вы в сентябре сего года назначенный на кафедру. Ваша осторожность как нового лица, надо думать, особенно велика?
Намёк был понятен: молод, не оперился, дорожит репутацией, а потому подписался на удобный вывод. Бехтерев слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.
- Господин адвокат, нынешняя кафедра - десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.
В зале смешки прокатились волной. Веригин стукнул ладонью по столу, но мягко, не гневно. И сам спрятал улыбку, прокашлявшись в кулак. Голубев же покраснел.
- У меня более нет вопросов.
Владимир Михайлович поклонился суду и по знаку пристава прошёл к скамьям для свидетелей. Сел, аккуратно положил руки на колени. Пётр повернулся к нему и благодарно кивнул, затем поднялся снова.
- Ваше высокородие, сторона просительницы уже представляла суду заключение профессора Корсакова Сергея Сергеевича, ординарного профессора Императорского Московского университета, директора университетской психиатрической клиники, удостоверенное надлежащим порядком. Прошу присовокупить его к делу и огласить полностью, - помолчал немного. - Профессор лично явиться не смог.
Голубев приподнялся.
- Сторона попечителя
- возражений к оглашению не имеет, - перебил его Пётр, не повышая голоса, но так, что Голубев осёкся. - Документ уже находится в деле. Сторона попечителя ссылается на неполноту исследования медицинских обстоятельств. В таком случае полное оглашение заключения второго врача отвечает интересам самого суда.
Веригин посмотрел на Голубева поверх очков:
- Ещё возражения имеются?
- Возражений не имею, - процедил Голубев и, раздражённо дёрнув галстук-бабочку, сел.
- Огласить.
Секретарь развернул бумаги и начал читать, отчётливо выговаривая каждое слово:
«Заключение. Сего ноября десятого числа тысяча восемьсот девяносто третьего года в присутствии директора университетской психиатрической клиники Императорского Московского университета, ординарного профессора Сергея Сергеевича Корсакова, было произведено клиническое освидетельствование графини Александры Николаевны Оболенской, двадцати лет, девицы, доставленной в клинику в сопровождении присяжного поверенного Громова Ильи Петровича. Цель освидетельствования: установление наличия либо отсутствия признаков душевного расстройства».
Секретарь перевернул лист.
«Сознание ясное. Ориентировка во времени, месте и собственной личности полная. Память на отдалённые и ближайшие события сохранена. Мышление последовательное; речь связная; запас сведений соответствует полученному образованию. Эмоциональные реакции живые, но в пределах, обусловленных тяжестью пережитых обстоятельств. Признаков навязчивых идей, бреда, помрачения сознания, обманов чувств и иных проявлений собственно душевного расстройства не выявлено. Положительной речью свидетельствую: основания, по коим графиня Оболенская в июне сего года была признана душевнобольной, в настоящем освидетельствовании не подтверждаются».
Секретарь сделал короткую паузу.
«Не могу далее оставить без замечания обстоятельства, при которых проводилось так называемое лечение в частной лечебнице доктора К. И. Штейна. Применение ледяных ванн до посинения кожных покровов, удержание ремнями, дача снадобий, помрачающих сознание, не входят в число признанных современною наукою врачебных приёмов и не могут быть оправданы никаким диагнозом. Подобные действия, прежде того, что суть жестокость, суть медицинская ошибка. Предоставляю сие на усмотрение надлежащих властей.
Профессор Императорского Московского университета С. С. Корсаков. Москва, Девичье поле, дом университетской клиники».
Секретарь сложил бумагу. В зале молчали. Слова о ледяных ваннах из заключения врача в этот раз прозвучали куда весомее, нежели в устах присяжных поверенных и судьи. Я почувствовала на своей спине десятки сочувствующих взоров. И едва удержалась, чтобы не поёжится. Не люблю, когда меня жалеют.
Веригин положил карандаш на стол.
- Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?
- Сторона просительницы новых доказательств не представляет, - поднялся Пётр Ильич.
Голубев помолчал дольше необходимого.
- Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.
Судья кивнул.
- Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.
У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.
Подошёл священник, я дала присягу.
- Назовите суду ваше имя, - обратился ко мне судья.
- Александра Николаевна Оболенская.
- Возраст?
- Двадцать лет.
- Родители ваши?
- Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.
- Когда вы их лишились?
- Полтора года назад. Они погибли в дороге.
Он кивнул и продолжил:
- Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме - и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?
Я выдохнула и ответила:
- Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.
На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.
Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.
- Где вы находились до помещения в лечебницу?
- В доме дяди, князя Горчакова.
- Что было с вами в ту пору?
- Мне было худо, - медленно заговорила я. - После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.
- Почему же вас поместили в лечебницу?
- Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.
Судья не сводил с меня острого взора:
- Кто именно распорядился о вашем помещении туда?
- Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.
Голубев тотчас поднялся.
- Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.
- Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.
- Когда меня везли туда, - собравшись, продолжила я, - со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.
- Почему вы так решили?
- Потому что меня не старались успокоить и даже не пытались вернуть в обычное состояние. Меня ломали через ледяные ванны и странные настойки, туманившие разум.
- Однако же вы признаёте, что у вас была истерика?
- Признаю, - кивнула я. - Но истерика после стольких потрясений ещё не делает человека безумным.
В зале кто-то тихо кашлянул.
- Вы понимали тогда, где находитесь?
- Да.
- Узнавали окружающих?
- Да.
