- Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме - и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?
Я выдохнула и ответила:
- Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.
На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.
Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.
- Где вы находились до помещения в лечебницу?
- В доме дяди, князя Горчакова.
- Что было с вами в ту пору?
- Мне было худо, - медленно заговорила я. - После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.
- Почему же вас поместили в лечебницу?
- Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.
Судья не сводил с меня острого взора:
- Кто именно распорядился о вашем помещении туда?
- Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.
Голубев тотчас поднялся.
- Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.
- Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.
- Когда меня везли туда, - собравшись, продолжила я, - со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.
- Почему вы так решили?
- Потому что меня не старались успокоить и даже не пытались вернуть в обычное состояние. Меня ломали через ледяные ванны и странные настойки, туманившие разум.
- Однако же вы признаёте, что у вас была истерика?
- Признаю, - кивнула я. - Но истерика после стольких потрясений ещё не делает человека безумным.
В зале кто-то тихо кашлянул.
- Вы понимали тогда, где находитесь?
- Да.
- Узнавали окружающих?
- Да.
- Помнили себя?
- Да.
- И всё же не считаете, что могли нуждаться в наблюдении?
- В покое - определённо да. В человеческом уходе - тоже да. Но не в том, чтобы меня объявили сумасшедшей и подвергли, скажу прямо, издевательствам.
Судья помолчал, что-то прикидывая, после опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.
- Вы узнаёте князя Горчакова? - вдруг спросил он, не поднимая головы.
- Разумеется.
- Кем он вам приходится?
- Дядей. Он двоюродный брат моей покойной матери.
- Вы его боитесь?
Вопрос был задан так просто, что я даже несколько растерялась в первое мгновение.
- Да, - ответила честно.
Зрители одновременно ахнули.
- По какой причине?
- Потому что там, где ему нужна власть, он умеет быть весьма жесток. Как и его сын, кузен Андрей, убивший Огонька.
Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.
- Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?
Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.
- Первое, - ответила я. - И основания у меня имеются.
Судья положил карандаш.
- Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?
- Да.
- Что читали в последние недели?
- Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.
- Пишете ли вы письма? - продолжал судья.
- Да.
- Ведёте ли счёт деньгам?
- Веду.
- Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?
- Да.
- Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?
- Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.
- А чего это будет стоить вам?
- Свободы.
«И, вероятно, жизни тоже», - но этого я вслух не сказала.
Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:
- Сторона попечителя желает задать свои вопросы?
Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:
- Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?
- Да.
- Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?
- Да.
- Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?
- Да.
- И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?
- Да, - я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.
- Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?
- Приходило. Но зла мне желали далеко не все.
По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.
- Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?
- Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, - легко поправила я.
- Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?
- После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.
- В бумагах? - насмешливо переспросил он. - Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?
- Потому что я не была глупа и не была без памяти.
Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.
- Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?
- Верно.
- Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?
- Нет, - пожала плечами я.
- Почему же?
- Потому что я не желала вернуться туда, где вероятность окоченеть в ледяных ваннах до смерти весьма высока.
- Иными словами, вы признаёте, что были в состоянии крайнего страха и действовали под его влиянием?
- Я признаю, что боялась. Но, повторюсь, страх не равен безумию.
Адвокат понял, что теряет почву, и ударил в последнее:
- Скажите прямо: не внушил ли вам господин Громов основные доводы против князя Горчакова? Не действует ли он от вашего имени больше, чем вы сами?
- Нет. Господин Громов ведёт, точнее, вёл моё дело как нанятый мной адвокат. Желание вернуть себе свободу принадлежит мне одной.
- А если суд нынче же откажет вам? - быстро спросил Голубев. - Что вы будете делать завтра?
На секунду стало совсем тихо.
- Завтра, - ответила я с достоинством, - я встану утром и буду искать другой законный способ вытащить себя из этой ямы.
- Вопросов более не имею, - поклонился судье Голубев и вернулся на своё место.
Веригин перевёл взгляд на Петра Ильича.
- Сторона просительницы желает задать дополнительные вопросы?
