- Помнили себя?
- Да.
- И всё же не считаете, что могли нуждаться в наблюдении?
- В покое - определённо да. В человеческом уходе - тоже да. Но не в том, чтобы меня объявили сумасшедшей и подвергли, скажу прямо, издевательствам.
Судья помолчал, что-то прикидывая, после опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.
- Вы узнаёте князя Горчакова? - вдруг спросил он, не поднимая головы.
- Разумеется.
- Кем он вам приходится?
- Дядей. Он двоюродный брат моей покойной матери.
- Вы его боитесь?
Вопрос был задан так просто, что я даже несколько растерялась в первое мгновение.
- Да, - ответила честно.
Зрители одновременно ахнули.
- По какой причине?
- Потому что там, где ему нужна власть, он умеет быть весьма жесток. Как и его сын, кузен Андрей, убивший Огонька.
Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.
- Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?
Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.
- Первое, - ответила я. - И основания у меня имеются.
Судья положил карандаш.
- Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?
- Да.
- Что читали в последние недели?
- Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.
- Пишете ли вы письма? - продолжал судья.
- Да.
- Ведёте ли счёт деньгам?
- Веду.
- Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?
- Да.
- Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?
- Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.
- А чего это будет стоить вам?
- Свободы.
«И, вероятно, жизни тоже», - но этого я вслух не сказала.
Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:
- Сторона попечителя желает задать свои вопросы?
Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:
- Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?
- Да.
- Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?
- Да.
- Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?
- Да.
- И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?
- Да, - я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.
- Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?
- Приходило. Но зла мне желали далеко не все.
По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.
- Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?
- Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, - легко поправила я.
- Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?
- После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.
- В бумагах? - насмешливо переспросил он. - Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?
- Потому что я не была глупа и не была без памяти.
Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.
- Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?
- Верно.
- Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?
- Нет, - пожала плечами я.
- Почему же?
- Потому что я не желала вернуться туда, где вероятность окоченеть в ледяных ваннах до смерти весьма высока.
- Иными словами, вы признаёте, что были в состоянии крайнего страха и действовали под его влиянием?
- Я признаю, что боялась. Но, повторюсь, страх не равен безумию.
Адвокат понял, что теряет почву, и ударил в последнее:
- Скажите прямо: не внушил ли вам господин Громов основные доводы против князя Горчакова? Не действует ли он от вашего имени больше, чем вы сами?
- Нет. Господин Громов ведёт, точнее, вёл моё дело как нанятый мной адвокат. Желание вернуть себе свободу принадлежит мне одной.
- А если суд нынче же откажет вам? - быстро спросил Голубев. - Что вы будете делать завтра?
На секунду стало совсем тихо.
- Завтра, - ответила я с достоинством, - я встану утром и буду искать другой законный способ вытащить себя из этой ямы.
- Вопросов более не имею, - поклонился судье Голубев и вернулся на своё место.
Веригин перевёл взгляд на Петра Ильича.
- Сторона просительницы желает задать дополнительные вопросы?
Пётр Ильич поднялся.
- Один, ваше высокородие.
Судья кивнул.
- Александра Николаевна, ответьте суду, для чего вы просите свободы?
- Чтобы самой отвечать за свою жизнь. И чтобы никто больше не мог за моей спиной распоряжаться тем, что оставили мне родители.
- Вопросов нет, - кивнул Пётр Ильич и сел.
Меня отпустили. Я вернулась на место, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Веригин оглядел зал.
- Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?
- Имеется, ваше высокородие. Сторона просительницы ходатайствует о допросе попечителя, князя Алексея Дмитриевича Горчакова, по обстоятельствам исполнения им обязанностей в отношении личности и имущества моей доверительницы.
Голубев вскинулся со своего места так, что стул под ним противно вжикнул по полу.
- Протестую! Предмет настоящего заседания - состояние просительницы и основания к сохранению над нею попечения, а не ревизия управления имуществом! Сторона просительницы пытается обратить заседание в проверку счетов, для каковой имеется отдельный порядок.
- Ваше высокородие, - Пётр Ильич даже не повернул головы в сторону оппонента, - попечительство охватывает и личность, и имущество подопечной в одном правовом отношении. Сторона ответчика сама ввела в материалы дела вопрос о лечении моей доверительницы. На том же самом лечении сторона ответчика основывала и свои действия по распоряжению имуществом подопечной, и свои возражения в настоящем заседании. Прошу дозволить представителю просительницы задать попечителю несколько вопросов о том, во что обходилось это попечение и какими средствами покрывалось.
Судья молчал, задумчиво постукивая карандашом по краю стола, затем всё же коротко обронил:
- Допускаю. Князь Горчаков, прошу к кафедре.
В зале заскрипели скамьи - журналисты подались вперёд, я сцепила пальцы под столом так, что они занемели. Горчаков, гордо расправив плечи, поднялся, прошёл к кафедре с видом человека, которому всё происходящее ниже его достоинства.
Пётр Ильич развернулся так, чтобы видеть и судью, и князя.
- Ваше сиятельство, каков был размер ежемесячного содержания моей доверительницы в лечебнице доктора Штейна?
- По счетам доктора, двести рублей в месяц.
- Двести. Чем подтверждается эта сумма?
- Я платил наличными, по договорённости с Карлом Ивановичем.
- То есть документального подтверждения у вас нет.
- Карл Иванович человек чести, - холодно отчеканил князь. - Расписок я с него не требовал.
Пётр Ильич чуть склонил голову к плечу:
- Что входило в эти двести рублей в месяц?
- Палата, питание, уход, лекарства и, естественно, наблюдение врача.
- Палата была отдельной?
