После полудня мы вместе с Мотей и охраной отправились к Петру Ильичу.
Сначала я намылилась одна, но няня резко возразила:
- Прятки закончились, маскарад твой тоже. Сейчас ты незамужняя барышня, посему к поверенному одна не поедешь. Хоть он трижды Громов и четырежды надворный советник.
Я хотела поспорить, но под взглядом Матрёны Ильиничны благоразумно промолчала.
- Хорошо, - сдалась я. - Поедем вместе.
Мотя удовлетворённо кивнула и отправилась за тёплым платком.
Контора Петра Ильича располагалась в доходном доме недалеко от Невского. На двери висела аккуратная медная табличка: «П. И. Громовъ, присяжный пов?ренный округа С.-Петербургской судебной палаты».
Мы вошли в узкую приёмную с двумя стульями для посетителей, высоким шкафом для дел, письменным столом у окна, за которым сидел средних лет письмоводитель. На стене висели часы с маятником, под ними стояла стойка для тростей и зонтов.
Письмоводитель с прилизанными волосами поднялся при нашем появлении.
- Графиня Александра Николаевна Оболенская к Петру Ильичу, - представилась я.
Он поклонился и тут же скрылся за внутренней дверью. Через несколько секунд вышел Пётр Ильич. Сегодня он был в тёмном сюртуке из тонкого сукна, светлом жилете и чёрных брюках со стрелками. Чёрный шёлковый галстук идеально завязан.
- Александра Николаевна, - поклонился он мне.
- Моя спутница, Матрёна Ильинична, - представила я ему няню, он кивнул и ей.
Мотя ответила с достоинством:
- Здравствуйте, Пётр Ильич.
Он распахнул дверь кабинета.
- Прошу.
Это помещение оказалось просторнее первого: большой письменный стол, два шкафа с делами, карта Петербурга на стене, рядом с ней карта железных дорог. На подоконнике стопка газет, прижатая бронзовым пресс-папье. У печи грелся чайник.
- Вижу, бумаги Ильи Петровича у вас? - кивнула на знакомую потёртую папку, в которой хранил моё дело старый адвокат.
- Все, какие касаются вашего дела, - ответил мужчина, отодвигая для меня кресло и помогая усесться. - Матрёна Ильинична, садитесь, пожалуйста, на стул у печи. Там теплее.
Мотя прошла вперёд и села на самый краешек. Сумку положила себе на колени и сцепила на ней руки, всем своим видом демонстрируя строгость.
Пётр Ильич заметил это, но улыбку сдержал.
- Чаю?
- Благодарю, но откажусь, - отозвалась я. - Сначала дело.
- Как пожелаете.
Он сел за стол, достал чистый лист и положил рядом вчерашнее судебное определение в черновой выписке.
- Давайте по пунктам, - и взял перо. - Первое. Сегодня у канцелярии короткий день, но я надеюсь всё же, что к полудню заверенная копия определения суда будет готова. Без неё нас никуда не пустят. Второе. Прошение в дворянскую опеку о назначении нового попечителя по имуществу до вашего совершеннолетия. Кандидатом выступит Михаил Константинович Оболенский. Ближайший родственник по отцовской линии.
- Дядя Михаил за тем сюда и приехал, - кивнула я.
Пётр Ильич поднял глаза.
- Вам нужно взять у него письменное подтверждение. Пока он лежит в больнице, я попрошу опеку принять охранительные меры к исполнению судебного определения.
- То есть дядю Михаила утвердят не сразу?
- Скорее всего, нет. Но запрет на распоряжение, лишь первая половина дела. Вторая - чтобы ни один управляющий не мог притвориться, будто ничего не знает. Решение суда необходимо разнести по рукам. Далее… Опись. Назначим на понедельник. Сегодня Сочельник, завтра Рождество, в воскресенье ни один пристав не пойдёт, и ни один понятый не оставит праздничного стола. Так что у князя есть три дня в течение которых он сделает всё, что успеет. Это нужно учитывать.
- Ясно…
- Опись будет включать всё, что принадлежит вам и что могло пострадать от чужого управления: доходный дом на Литейном, московский дом, государственные бумаги, акции железнодорожных компаний, земельный участок у железнодорожной ветки. Сразу оговорюсь: к отцовскому имуществу князь Горчаков законного отношения не имел. Но между «не имел права» и «не пытался добраться» большая разница.
- Значит, он не мог их продать?
- Законно - нет. Но мог выводить доходы, подделывая отчёты через управляющих. Теперь Покровское…
Мотя тихо охнула. Пётр перевёл на неё взгляд.
- Вам известно это имение?
- А как же, - Мотя теснее прижала сумку к себе. - Наталья Михайловна его очень любила. Мы часто там бывали.
- Тем лучше, - адвокат сделал пометку. - Ваши воспоминания могут пригодиться при сверке описи.
- Горчаков приходил ко мне в лечебницу, - нахмурилась я, припоминая, - и сказал, что, поскольку моё лечение обходится весьма недёшево, он связался с Дворянским банком и заложил часть имения.
Пётр перестал писать.
- Заповедное владение нельзя заложить как обыкновенное имение, - медленно произнёс он. - Попечитель не волен обратить его в источник займа по собственному усмотрению, даже ссылаясь на расходы по лечению. Для этого нужно законное основание, разрешение надлежащих властей и безупречные бумаги.
- Значит, он схитрил?
- Возможно… Он мог не заложить само Покровское, а выдать за залог доходы с него. Мог представить в банк ходатайство и говорить о деле так, будто оно уже решено. Мог, наконец, подать бумаги с превышением своих прав.
Он обмакнул перо в чернильницу и сделал на листе ещё одну пометку.
- Поэтому запрос в Дворянский банк будет не общий, а предметный: имеются ли по Покровскому какие-либо закладные, прошения, оценочные описи, проекты займа, доверенности, согласия от вашего имени или распоряжения князя Горчакова как попечителя. Заодно потребуем копии всех бумаг.
- Если залог действительно оформлен?
- Тогда будем смотреть, на чём он держится. Если на праве князя как попечителя - оспорим превышение власти. Если на вашем согласии - проверим подпись. В любом случае, Александра Николаевна, слова князя для нас не доказательство. Подтверждением будет бумага с подписью, датой и печатью.
- А если банк уже выдал деньги?
- Тогда сперва выясним, кому именно они выданы и под какое обеспечение. Если деньги получил князь как ваш попечитель, он обязан будет показать, куда они пошли и почему расход признан необходимым для ваших интересов. Лечение, даже дорогое, не даёт попечителю права разорять заповедное владение без надлежащего разрешения.
- А если моя подпись подлинная? - напряглась я. - Взятая у меня обманным путём?
- Тогда это не подлог подписи, а порок воли.
- Что это значит?
- Что подпись написана вашей рукой, но согласия в законном смысле не было. Если вас ввели в заблуждение, скрыли содержание бумаги, подсунули лист среди других документов, воспользовались вашим состоянием после потрясения или вашим доверием к попечителю, такое согласие можно оспорить. Доказывать будем, ссылаясь на даты. Была ли у вас возможность прочесть текст, получили ли вы что-нибудь от этого займа. Пошли ли эти деньги действительно на ваше лечение или исчезли в счетах князя.
Пётр встал, прошёлся туда-сюда, размышляя.
- И ещё: если на дату подписи вы уже содержались в лечебнице как душевнобольная, банк должен был проявить особую осторожность. В суде Горчаков представил вас больной, неспособной самостоятельно распоряжаться собой. А для банка, выходит, представил вашу подпись как свободное и сознательное согласие на залог. Одно с другим плохо вяжется.
- Значит, даже если подпись настоящая, то это ещё не конец?
- Не конец, - кивнул он. - Что же, идём дальше…
Глава 4
Сегодня необыкновенный день… Сочельник.
Я повернулась на бок и посмотрела в окно. Свет солнца играл на гранях ледяного узора, похожего на папоротник, что "пророс" по краю стекла. Где-то на улице вяло тявкнула собака, потом проехала ранняя подвода, её полозья смачно хрустнули по плотному снегу, и звук этот медленно растворился в морозной тишине. Я ещё немного полежала, прислушиваясь к дому. Снизу кто-то тихо кашлянул, затем скрипнули половицы, услышала приглушённый голос Моти, которой ответила Степанида.
Лениво потянувшись, откинула одеяло и села, свесив ноги с постели. В комнате было прохладно, печь успела остыть. Быстро натянула тёплые шерстяные чулки, надела платье и вышла в коридор, где чарующе пахло еловыми ветками.
Спустилась на первый этаж и наткнулась на Фому Акимыча, стоявшего на табуретке у окна. Мужчина крепил на гвоздь еловую ветку, перевязанную красной лентой.
- С наступающим, Александра Николаевна, - завидев меня, улыбнулся он.
- И вас, Фома Акимыч. Вы, что же, даже не ложились?
- Ага, - поддакнул он, - тут не до сна, день-то какой. Как вернулись, так сразу и за работу.
Я кивнула и пошла дальше. Кухня встретила меня жаром и дивным ароматом. Сочиво у Моти варилось в большом чугунке. Рядом, в маленьком горшочке, томились сухофрукты: изюм, чернослив и курага. На другой конфорке кипела вода для узвара. На столе стояли две глиняные миски с маком, замоченным с вечера, и с орехами, очищенными до белого ядра.
Мотя в чёрном платке колдовала у печи, помешивая пшеницу деревянной ложкой. Дуняша тёрла мак с сахаром в макитре (глиняная чашка с шероховатым дном).
Живот невольно сжался в голодном спазме.
- Доброе утро, - поздоровалась я.
- Сашенька! - няня обернулась, щёки её раскраснелись от жара. - Ты что в этакую рань поднялась, голубка? Поспала бы ещё.
- Не спится. Услышала, что вы возитесь, вот и пришла. Может, чем-то помочь?
- Нет-нет, мы сами со всем справимся. Дуняша, налей Сашеньке чаю с лимоном. Постный нынче день.
Я села за стол, Евдокия поставила передо мной кружку с горячим чаем, бросила в неё тонкую дольку лимона. Сделав первый глоток, посмотрела в окно и подумала о том, что с момента своего пробуждения в теле Александры так ни разу и не посетила храм. Возможно, стоит этим вечером пойти ко всенощной? Навряд ли кто меня узнает…
В целом день прошёл странно - не надо было никуда бежать. И это бездействие сильно нервировало, мне всё казалось, что я что-то упускаю и догнать не успею.
Как только Мотя освободилась, съездила с ней к Петру Громову. Адвокат разъяснил ситуацию, расписал наши дальнейшие шаги, и выходило, что ждать нам придётся аж до понедельника.
Затем день потянулся, как резина. Няня, вернувшись домой, снова зашуршала на кухне. Степанида, запершись у себя в комнате, дошивала какую-то рубаху в подарок племяннику на Рождество, которого она собиралась навестить завтра. Дуняша, закончив дела на кухне, занялась уборкой в доме. Антон, то ходил по двору, то вместе с Макаром сидел в приёмной за чтением газет.
К четырём часам начало темнеть.
Стол накрыли белой льняной скатертью, под которую положили пучок свежей соломы. Посередине поместили большую глиняную миску с сочивом и рядом узвар в кувшине, вкусный и густой, с черносливом и сушёными грушами. Постные пирожки с капустой и грибами разложили на деревянном блюде. В отдельные чаши положили мочёные яблоки, хрен, разведённый квасом, и солёные огурцы. Гречневую кашу с грибами подали в глубоком горшке.
Большая восковая свеча в серебряном подсвечнике стала завершающим штрихом.
У стены на маленьком столике поставили образ Спаса в посеребрённом окладе и незажжённую лампадку с пучком засушенных полевых трав, собранных ещё летом.
- Красиво, Мотя, - прошептала я, чувствуя в горле комок.
- Меня моя бабка, царствие ей небесное, научила, - улыбнулась женщина. - Теперь будем ждать первой звезды. Только лампадку зажжём, образ перед собой поставим. Молитву «Отче наш» произнесём и тропарь Рождеству пропоём, попросим прощения друг у друга. Потом ты, Сашенька, поскольку ты хозяйка дома, глянешь в окно, если увидишь первую звезду, то так и скажешь: «Взошла». Если небо тучами затянет, глянешь на свечу, молвишь то же самое. И вот тогда Фома Акимыч ложкой зачерпнёт сочиво, угостит сначала тебя, затем остальных.
- Условно всё же хозяйка Степанида, - нахмурилась я.
- У Степаниды свой дом. А здесь, на Тринадцатой, Сашенька, хозяйка именно ты.
Кузьминична кивнула, и я возражать больше не стала.
Зажгли свечу и засветили лампадку у образа, встали вокруг стола.
Мотя начала читать «Отче наш». И все мы зашептали следом за ней. Потом няня запела тропарь:
- Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…
Допев, няня поклонилась образу, и мы все следом за ней.
- Прости меня, Сашенька, - сказала она, поворачиваясь ко мне. - Если чем обидела, словом ли, делом ли.
- Бог простит, Мотя. И ты меня прости, - я почувствовала, как у меня перехватило дыхание от этих простых фраз.
- Бог простит, голубка.
Так мы перецеловались по очереди. Можно сказать, весь этот ритуал длился всего минуту, но я не помню, чтобы когда-нибудь в моей прежней жизни кто-то у меня просил прощения вот так, без повода… Да ещё столь искренне.
- А теперь, хозяюшка, - повернулась ко мне Мотя, - посмотри в окно.
Небо было чёрно-синее, глубокое и бездонное, как океан, с блестящими в нём яркими звёздами. Над крышами соседних домов горела одна крупнее всех.
- Звезда взошла, - благоговейно выдохнула я.
