- Слава Богу, - ответила Мотя.
Фома Акимыч взял деревянную ложку, зачерпнул из миски сочиво, протянул мне. Я приняла ложку из его рук и положила первую порцию в рот.
Сочиво было сладкое, с кислинкой от изюма, горчинкой тёртого мака и хрустящими на зубах орешками. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела что-то настолько простое и одновременно со столь глубоким смыслом. После целого дня без крошки во рту, эта еда показалась мне пищей богов.
- Кушай, Сашенька, - няня погладила меня по спине. - Кушай.
Мы, устроившись за столом, ели сочиво, пирожки, кашу с грибами, запивая всё ароматным узваром. И никто никуда не спешил.
К половине седьмого, насытившись, поднялись и пошли одеваться.
Быстро натянув шерстяное синее платье, в котором я ходила на заседания, спустилась в приёмную, где меня уже ждали все домочадцы.
Вышли во двор. На Тринадцатой было пусто, только в окнах соседних домов теплились огоньки. Антон шёл на полшага позади, Макара и вовсе видно не было, но я знала, что он где-то поблизости, стережёт нас. В глубине Васильевского острова раздался первый колокольный звон. Мотя перекрестилась:
- Бьют к всенощной. Идёмте скорее.
Дойдя до Большого проспекта, свернули направо. Я опустила голову так, чтобы была видна лишь часть лица. Из соседних дворов начали выходить люди целыми семьями: женщины в тёплых платках, старики в подбитых мехом шубах, дети, сонные и нарядные, прижимающиеся к матерям, важно вышагивающие мужчины.
Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.
Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.
Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:
- Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.
Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.
«Благодарю Тебя, - мысленно обратилась я к ней. - За то, что я жива. За всех, кто меня окружает… И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей…»
Хор на клиросе запел «Величание».
Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.
Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой…
***
Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.
Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.
Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.
Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.
- Христос родился, - сказал отец Иоанн.
- Славим Его, - ответила я, повторив за другими.
- С праздником, дочка, - улыбнулся он в седую бороду.
- И вас, батюшка.
***
Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.
В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.
Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.
Мы устроились за столом и вкусно поели.
В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:
- Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.
Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:
- Сашенька, ты его звала?
- Нет, - покачала головой я. - Пойду, спрошу, что стряслось.
Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.
- С праздником, Александра Николаевна, - сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.
- И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?
- Благодарю, но уже ел, - вежливо отказался он. - Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.
- С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.
- Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, - улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.
- Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.
- Подожду в санях, - он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: - А это, простите, к вашему чаю, - и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.
- Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.
Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.
Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.
Мотя ждала уже одетая:
- Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, - оповестила она меня, открывая двери в сени.
В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам…
Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.
Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.
- Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, - поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.
Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.
В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.
Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.
Когда мы вошли, она медленно поднялась. Сын сразу шагнул к ней, готовый поддержать, но она твёрдо остановила его порыв взглядом.
- Александра Николаевна, здравствуйте, - посмотрела она на меня. - Я о вас столько слышала… И сейчас, глядя на вас, чувствую, будто мы давно знакомы.
Голос у неё был тихий, мелодичный.
- Здравствуйте, Анна Васильевна. С Рождеством вас.
Я поклонилась глубже, чем требовало простое знакомство. Женщина протянула ко мне обе руки, я вложила свои ладони в её, и она мягко сжала мои пальцы.
- Сашенька, можно я так буду вас звать?
- Конечно.
- Спасибо, дитя.
Она перевела взгляд на Мотю.
- А вы, должно быть, Матрёна Ильинична? Садитесь, пожалуйста, к огню. Глаша принесёт нам чаю.
Мотя поклонилась, смущённая столь внимательным обращением. И неловко передала мне корзину.
- Гостинцы для вас, - улыбнулась я хозяйке дома. - С праздником вас, Анна Васильевна.
- И вас, милая.
Служанка, забрав нашу корзинку, ушла и вскоре вернулась с подносом. Чашки были тонкого фарфора, с голубой каймой. На стол поставили вазочку с вареньем, сухари, маленькое блюдце с пастилой и ломти лимона.
- Сашенька, Петя рассказал мне о вашем деле. И я скажу вам так: вы прошли через то, через что не каждый мужчина пройдёт.
- Спасибо, Анна Васильевна, но без помощи Ильи Петровича и Петра Ильича у меня ничего бы не вышло…
Затем мы говорили о погоде, о том, насколько Москва отличается от Питера, обсудили цены на чай, продукты и через час мы, откланявшись, поехали к Илье Петровичу.
Прежде чем проститься, Анна Васильевна снова взяла меня за руки:
- Приезжайте ещё, Сашенька. Не по делу, просто так.
- Приеду, - пообещала я, и, к собственному удивлению, поняла, что действительно хочу приехать.
***
В палате Илья Петрович, увидев нас, сильно обрадовался, буквально расцвёл. Особенно его привлекла корзинка в руках Моти.
- Вот это я понимаю, гости! - воскликнул он, отложив газету. - С пустыми руками ко мне нынче редко кто приходит и правильно делает.
- Доктор велел тебе не переедать, - строго заметил Пётр.
- Доктор много чего велел, - парировал старый Громов. - Но доктор не знает пирогов Матрёны Ильиничны!
Мотя зарделась от удовольствия и принялась доставать из корзинки свёртки.
Мы тепло пообщались, послушали забавные истории из практики Громова-старшего. Он рассказывал так, что даже Пётр Ильич пару раз не выдержал и улыбнулся. Между ними всё ещё оставалось напряжение, которое я ощущала физически, но, и я была уверена в этом, всё это временно, и они рано или поздно найдут дорогу друг к другу.
Через час, пожелав Илье Петровичу скорейшего выздоровления, мы поехали к Михаилу Оболенскому. Частная лечебница встретила нас тишиной. Дежурная сестра узнала меня и проводила наверх.
Михаил Константинович сидел в кресле у окна и читал какую-то книгу. На подоконнике стояла ветка ели в узкой стеклянной вазе. Сам Оболенский выглядел куда лучше, чем в прошлый раз: отёк на лице спал и глаз открылся, хотя синяки ещё цвели страшными жёлто-багровыми пятнами.
При нашем появлении он отложил книгу и медленно встал.
- Саша?
- Сидите, дядя, - улыбнулась я, подходя к нему. - С Рождеством!
- И тебя, Сашенька! - обрадовался он. Я наклонилась и поцеловала его в щёку.
Михаил Константинович поприветствовал Громова-младшего и Мотю. Няня тут же поставила на стол корзинку.
- А там что? - заинтригованно потянул носом воздух мужчина.
- Гостинцы, - улыбнулась я.
- Вот за это отдельное спасибо! - оживился Михаил. - Здесь, конечно, кормят прилично, но оно без души, что ли… Аж тоска берёт.
Мотя тут же принялась доставать свёртки: пирожки, кусок гуся, ватрушки, пряники, маленькую баночку хрена и хлеб, заботливо завёрнутый в салфетку. Михаил Константинович смотрел на это с таким выражением, будто ему не еду принесли, а свободу в чистом виде.
- Матрёна Ильинична, тут больше, чем я просила, - улыбнулась я, - вы так перекормите пациента!
- Не перекормлю, напротив, подкреплю!
Оболенский громко рассмеялся, но тут же схватился за бок.
- Ох, не смешите, ради Бога! Рёбра всё ещё мало, что мне дозволяют, и смех в том числе, - забавно фыркая, заметил он.
