Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.
Мы устроились за столом и вкусно поели.
В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:
- Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.
Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:
- Сашенька, ты его звала?
- Нет, - покачала головой я. - Пойду, спрошу, что стряслось.
Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.
- С праздником, Александра Николаевна, - сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.
- И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?
- Благодарю, но уже ел, - вежливо отказался он. - Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.
- С большой охотой. А к Илье Петровичу я и без того собиралась. Вот только я не одна буду, со мной поедет Матрёна Ильинична, она меня одну никуда не пустит.
- Матрёну Ильиничну матушка тоже будет рада видеть, - улыбнулся мужчина, и я улыбнулась ему в ответ.
- Тогда дайте нам немного времени, чтобы собраться.
- Подожду в санях, - он развернулся было к дверям, как вдруг спохватился: - А это, простите, к вашему чаю, - и протянул мне коробку. Я подошла и взяла подарок. Упаковка была плотной, с золотым тиснением «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей», перевязанная широкой лентой с шёлковым бантом.
- Спасибо, Пётр Ильич. К чаю мы обязательно её откроем.
Он, пристально посмотрев мне в глаза, кивнул и вышел в сени. Я, отдав коробку Дуняше и попросив её собрать три корзинки с угощениями, побежала переодеваться.
Вынув платье из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником, решительно его надела. Переплела волосы в сложную косу и пошла вниз.
Мотя ждала уже одетая:
- Корзинки с гостинцами уже снесли в сани, - оповестила она меня, открывая двери в сени.
В санях устроились напротив адвоката. Лошади тронулись, и мы покатили вперёд по заснеженным улицам…
Дом на Знаменской, возле которого остановился наш транспорт, был самым обыкновенным четырёхэтажным зданием с серой штукатуркой и парадной под широким козырьком.
Дверь нам открыла горничная в белом переднике поверх тёмного платья.
- Пётр Ильич, Анна Васильевна в гостиной, - поклонилась она ему, с любопытством покосившись на нас.
Мы прошли через анфиладу комнат. Квартира была обставлена добротно, но без излишней роскоши: в прихожей висело зеркало в тяжёлой деревянной раме; в гостиной стоял большой стол под белоснежной скатертью, у окна диван, обитый тёмно-зелёным бархатом. Стены украшали незатейливые картины, в основном пейзажи. В углу, сверкая стеклянными игрушками, стояла пушистая ёлка.
В одном из кресел у камина сидела немолодая женщина.
Анна Васильевна Громова оказалась невысокой и хрупкой. Лицо немного вытянутое с тонкими аристократическими чертами и большими зелёными глазами. Седые волосы убраны в незамысловатую причёску. Мама Петра была болезненно-бледной, но держалась прямо.
Когда мы вошли, она медленно поднялась. Сын сразу шагнул к ней, готовый поддержать, но она твёрдо остановила его порыв взглядом.
- Александра Николаевна, здравствуйте, - посмотрела она на меня. - Я о вас столько слышала… И сейчас, глядя на вас, чувствую, будто мы давно знакомы.
Голос у неё был тихий, мелодичный.
- Здравствуйте, Анна Васильевна. С Рождеством вас.
Я поклонилась глубже, чем требовало простое знакомство. Женщина протянула ко мне обе руки, я вложила свои ладони в её, и она мягко сжала мои пальцы.
- Сашенька, можно я так буду вас звать?
- Конечно.
- Спасибо, дитя.
Она перевела взгляд на Мотю.
- А вы, должно быть, Матрёна Ильинична? Садитесь, пожалуйста, к огню. Глаша принесёт нам чаю.
Мотя поклонилась, смущённая столь внимательным обращением. И неловко передала мне корзину.
- Гостинцы для вас, - улыбнулась я хозяйке дома. - С праздником вас, Анна Васильевна.
- И вас, милая.
Служанка, забрав нашу корзинку, ушла и вскоре вернулась с подносом. Чашки были тонкого фарфора, с голубой каймой. На стол поставили вазочку с вареньем, сухари, маленькое блюдце с пастилой и ломти лимона.
- Сашенька, Петя рассказал мне о вашем деле. И я скажу вам так: вы прошли через то, через что не каждый мужчина пройдёт.
- Спасибо, Анна Васильевна, но без помощи Ильи Петровича и Петра Ильича у меня ничего бы не вышло…
Затем мы говорили о погоде, о том, насколько Москва отличается от Питера, обсудили цены на чай, продукты и через час мы, откланявшись, поехали к Илье Петровичу.
Прежде чем проститься, Анна Васильевна снова взяла меня за руки:
- Приезжайте ещё, Сашенька. Не по делу, просто так.
- Приеду, - пообещала я, и, к собственному удивлению, поняла, что действительно хочу приехать.
***
В палате Илья Петрович, увидев нас, сильно обрадовался, буквально расцвёл. Особенно его привлекла корзинка в руках Моти.
- Вот это я понимаю, гости! - воскликнул он, отложив газету. - С пустыми руками ко мне нынче редко кто приходит и правильно делает.
- Доктор велел тебе не переедать, - строго заметил Пётр.
- Доктор много чего велел, - парировал старый Громов. - Но доктор не знает пирогов Матрёны Ильиничны!
Мотя зарделась от удовольствия и принялась доставать из корзинки свёртки.
Мы тепло пообщались, послушали забавные истории из практики Громова-старшего. Он рассказывал так, что даже Пётр Ильич пару раз не выдержал и улыбнулся. Между ними всё ещё оставалось напряжение, которое я ощущала физически, но, и я была уверена в этом, всё это временно, и они рано или поздно найдут дорогу друг к другу.
Через час, пожелав Илье Петровичу скорейшего выздоровления, мы поехали к Михаилу Оболенскому. Частная лечебница встретила нас тишиной. Дежурная сестра узнала меня и проводила наверх.
Михаил Константинович сидел в кресле у окна и читал какую-то книгу. На подоконнике стояла ветка ели в узкой стеклянной вазе. Сам Оболенский выглядел куда лучше, чем в прошлый раз: отёк на лице спал и глаз открылся, хотя синяки ещё цвели страшными жёлто-багровыми пятнами.
При нашем появлении он отложил книгу и медленно встал.
- Саша?
- Сидите, дядя, - улыбнулась я, подходя к нему. - С Рождеством!
- И тебя, Сашенька! - обрадовался он. Я наклонилась и поцеловала его в щёку.
Михаил Константинович поприветствовал Громова-младшего и Мотю. Няня тут же поставила на стол корзинку.
- А там что? - заинтригованно потянул носом воздух мужчина.
- Гостинцы, - улыбнулась я.
- Вот за это отдельное спасибо! - оживился Михаил. - Здесь, конечно, кормят прилично, но оно без души, что ли… Аж тоска берёт.
Мотя тут же принялась доставать свёртки: пирожки, кусок гуся, ватрушки, пряники, маленькую баночку хрена и хлеб, заботливо завёрнутый в салфетку. Михаил Константинович смотрел на это с таким выражением, будто ему не еду принесли, а свободу в чистом виде.
- Матрёна Ильинична, тут больше, чем я просила, - улыбнулась я, - вы так перекормите пациента!
- Не перекормлю, напротив, подкреплю!
Оболенский громко рассмеялся, но тут же схватился за бок.
- Ох, не смешите, ради Бога! Рёбра всё ещё мало, что мне дозволяют, и смех в том числе, - забавно фыркая, заметил он.
Я села на стул. Мотя устроилась у окна, предварительно разложив еду так, чтобы Михаилу было удобно дотянуться. Пётр Ильич замер чуть в стороне.
- Дядя, - решила я сразу перейти к делу, - Прокофия нашли.
Мужчина тут же весь подобрался, взятый в руку пирожок положил назад в салфетку и сосредоточенно на меня посмотрел.
- Не томи, Саша, говори как есть. Жив?
- Жив. Мои люди добрались до Бологого и нашли его в железнодорожной больнице при станции. Прокофий провёл ночь на морозе, сами понимаете, такое бесследно не проходит…
- Господи… - Михаил сжал подлокотники.
- Его левая нога пострадала. Два пальца пришлось отрезать.
- Ироды… - зло прошипел он на тех, кто сотворил подобное с его человеком.
- Прокофий поправится, дядя Миша, в целом его жизни ничего не угрожает… Я оставила своего человека рядом с ним, так что он под приглядом, а после, как позволят врачи, его доставят в Петербург, - добавила я, поднимаясь со стула.
- Спасибо, Саша.
- Не за что. Выздоравливайте и ни о чём не волнуйтесь.
***
Пётр довёз нас на своих санях до дома на Тринадцатой и, проводив меня до дверей, сказал:
- Александра Николаевна, послезавтра опись. Помните?
- Да, конечно, - кивнула я.
- В девять утра я заеду за вами с приставом. Будьте готовы. И ещё, - помолчал немного. - Спасибо вам за сегодня. Матушке одной скучно, вы скрасили ей день.
- Она у вас замечательная. Здоровья ей и всей вашей семье, - пожелала я.
- Спасибо, - мягко улыбнулся мужчина, такой улыбки прежде я у него не замечала. Она вдруг сделала его на много лет моложе и ранимее. Он беспокоился о больной матери столь искренне, что у меня вдруг сжалось сердце…
Глава 5
- Пётр Ильич, пока мы едем до Литейного, я хотела кое-что с вами обсудить.
- Слушаю.
- Вы недавно сказали, что отныне мне нет необходимости прятаться. Но Горчаков ведь никуда не исчез.
- Именно поэтому прятаться больше нельзя.
- Не понимаю, - я обескураженно покачала головой.
Адвокат откинулся на спинку сиденья, сцепил пальцы в замок на колене.
- Князь должен понять, что вы не боитесь. И что у юной наследницы Оболенской есть зубы. Я сказал, что прятаться нельзя, но вот беречься дальше всё так же необходимо. Последние дни я думал, как совместить одно с другим.
- И как же?
Он не спешил с ответом. Молча посмотрел в окно, на проплывающие серые здания.
- Вы наймёте ещё охранников, человек десять будет вполне достаточно и, разумеется, все не вокруг вас разом, а посменно: выезды, слежение за хвостом и ночная охрана. Я уже поговорил с Орловым, есть у него свободные на пару месяцев люди. Маршруты всегда будете строить разные. Неизвестных людей к вам не пустят. Писем от незнакомых отправителей сами вы вскрывать не будете, это касается и посылок, и букетов.
- Букетов? - не сдержала улыбки я.
- Александра Николаевна, вы молодая, красивая и богатая наследница, - всё так же серьёзно продолжал Громов, - естественно, мужчин, желающих завладеть вашим вниманием, будет предостаточно.
