Папа, Мы Скучаем
Анастасия Леманн
Виктория Троянская
— Олег, мы приехали!
Я переступила порог, придерживая ладонью живот, и сразу почувствовала: что-то не так. В квартире стояла та особенная тишина, какая бывает, когда человек думает, что он один.
Я с трудом наклонилась, скинула туфли и подождала, прислушиваясь. Никто не отозвался.
— И зачем я тащила эти пакеты? — Нина опустила сумки прямо на пол и брезгливо посмотрела на свои ладони, будто прикоснулась к чему-то грязному. — У Андрея, между прочим, выходной. Для этого и держат водителя.
— У Андрея семья, Нина. Один раз можно и самим справиться, ничего страшного не случится. У твоего папы сегодня хороший день, он новый филиал открыл. Вот мы и хотели его порадовать.
— Порадовать. — Она фыркнула и стянула куртку. — Ты правда думаешь, что папу можно порадовать твоим ужином?
Виктория Троянская, Анастасия Леманн
Папа, Мы Скучаем
ПРОЛОГ
— Олег, мы приехали!
Я переступила порог, придерживая ладонью тяжёлый живот, и сразу почувствовала: что-то не так. В квартире стояла та особенная тишина, какая бывает, когда человек думает, что он один.
Я с трудом наклонилась, скинула туфли и подождала, прислушиваясь. Никто не отозвался.
— И зачем я тащила эти пакеты? — Нина опустила сумки прямо на пол и брезгливо посмотрела на свои ладони, будто прикоснулась к чему-то грязному. — У Андрея, между прочим, выходной. Для этого и держат водителя.
— У Андрея семья, Нина. Один раз можно и самим справиться, ничего страшного не случится. У твоего папы сегодня хороший день, он новый филиал открыл. Вот мы и хотели его порадовать.
— Порадовать. — Она фыркнула и стянула куртку. — Ты правда думаешь, что папу можно порадовать твоим ужином?
Я не ответила. За те месяцы, что я прожила в этом доме, я выучила все её движения наизусть, и каждое означало одно и то же: ты здесь чужая, и так будет всегда. Спорить с пятнадцатилетним подростком, выросшим в уверенности, что весь мир ему должен, было бесполезно.
Мне отчаянно захотелось молока. В последние недели я только им и спасалась — холодным, прямо из пакета, и сама стеснялась этой жадности, но поделать ничего не могла. Третий триместр выматывал так, что к вечеру я едва переставляла ноги. Спина отзывалась тупой тянущей болью при каждом движении, двое внутри давили изнутри, и я ловила себя на том, что считаю дни до родов, как считают дни до конца тяжёлой смены.
Наклоняться было больно, а просить вздорную падчерицу не хотелось. Я сама достала пакет из сумки, сделала несколько торопливых глотков прямо у плиты — и замерла.
Из глубины квартиры, из-за закрытой двери нашей спальни, доносились голоса.
Один — мужской, ленивый, довольный. Я узнала бы его из тысячи. Второй — женский.
Я медленно опустила пакет на столешницу.
Нина, оказавшаяся вдруг рядом, тоже застыла. И на её лице мелькнуло что-то, чего я не успела разобрать. Не удивление. Скорее ожидание — будто она знала, что я сейчас увижу, и ждала, как я это переживу.
— Уля, — начала она негромко, и впервые в её голосе не было привычной колкости. — Не ходи туда.
Но я уже шла.
Ноги несли меня к спальне сами, тяжело и неуклюже, мимо растерявшейся девочки. Я шла по коридору, который знала наизусть, мимо наших с Олегом свадебных фотографий в рамках, и старалась ни о чём не думать. Но мысли всё равно неслись вперёд, рисовали то, чего я ещё не видела, и от этих картинок становилось трудно дышать.
Аноним. Звонки. «У вашего мужа роман, всё серьёзно, вы только мешаете». Я гнала это от себя месяцами. Уговаривала себя, что это чья-то злая шутка, что Олег просто устал, что после родов всё наладится.
Я толкнула дверь.
Она поддалась легко. На нашей кровати, на белье, которое я сама выбирала и сама стелила сегодня утром, были двое. Мне хватило одного взгляда, чтобы всё понять, и рассматривать дальше я не стала, да и не смогла бы. Я успела увидеть только смуглую спину мужа и чужие светлые волосы на моей подушке.
Пакет, который я почему-то всё ещё держала, выскользнул из пальцев. Молоко плеснуло на светлый палас, растеклось белым пятном по голубому ворсу, и в ту же секунду внизу живота стянуло так резко и сильно, что я согнулась пополам.
Олег обернулся.
Я хотела что-то сказать — хоть слово, — но изо рта вырвался только короткий чужой звук. Я осела на пол, прямо в холодную лужу молока, и почувствовала, как по ногам потекло тёплое.
— Уля?..
Его голос доносился словно из-за толстого стекла. Я смотрела вверх, на люстру, которую мы выбирали вместе в той, другой жизни, где он держал меня за руку в магазине светильников и обещал, что я больше никогда не останусь одна. Тогда я верила каждому его слову.
Живот стянуло снова, сильнее прежнего, и я тихо охнула. Между схватками было совсем мало времени, и я, пролежавшая месяцами на сохранении, понимала, что это значит. Слишком быстро. Слишком рано.
— Кажется, началось, — выговорила я, обращаясь не к нему, а куда-то в пустоту над собой. — Рано. На неделю раньше.
За спиной послышалась возня — кто-то торопливо натягивал одежду, чужой испуганный женский голос спрашивал, надо ли вызывать скорую.
— Звони ноль-три! — Олег опустился рядом на колени, подхватил меня под спину. От его рук, от запаха чужих духов, которым тянуло от его кожи, мне стало только хуже. — Уля, держись. Слышишь? Держись.
Поздно ты вспомнил, что я тебе нужна, подумала я. Слишком поздно.
Перед тем как всё расплылось, я повернула голову и нашла взглядом Нину.
Она стояла в дверях спальни и смотрела на меня сверху вниз. Не двигаясь с места. И не сделала ни единого шага, чтобы помочь.
ГЛАВА 1
Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь.
Белый потолок, белые стены, белая простыня под пальцами. Рука сама легла на живот — плоский, чужой, пустой. Я подскочила так резко, что в боку вспыхнуло, и тут же зажмурилась.
Дети. Где мои дети. Двойняшки, которых я уже назвала заранее, ещё месяц назад, лёжа в больничной палате на сохранении и водя пальцем по тёплой коже живота. Аня и Ваня. Я выбирала им имена долго, перебирала, проговаривала вслух, примеряла, и всё боялась сглазить. А когда выбрала, стало легче, будто они уже были со мной, уже жили, уже звали меня.
— Тихо, тихо. Зачем так нервничать?
Я повернула голову. У окна, закинув ногу на ногу, сидела моя свекровь.
Алеся Николаевна была, как всегда, безупречна: строгий брючный костюм глубокого оранжевого цвета, тёмные волосы собраны в высокий хвост, ни одной лишней складки, ни одной выбившейся пряди. Даже здесь, в больнице, она выглядела так, будто пришла на деловые переговоры. И только взгляд выдавал её — холодный, оценивающий, без капли тепла.
Эта женщина невзлюбила меня с первого дня, и причину я понимала. Я была никем.
Сирота, выросшая в чужом доме, без денег, без связей, без громкого имени. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я была совсем маленькой, и меня забрала к себе тётка, любившая выпить, и её муж, ей под стать. В доме, кроме меня, росло пятеро своих детей, и с малых лет я знала: просто так никто даже куска хлеба не даст. Накорми скотину, подои корову, переделай всю работу по двору — и тогда, может быть, получишь стакан молока с хлебом. Я научилась быть незаметной и полезной раньше, чем научилась читать.
Семья Олега была из другого мира.
Он вырос с золотой ложкой во рту. Мать много работала, поднимала свой лицей искусств, а сын с детства жил при гувернёрах, ездил отдыхать к морю, носил красивую одежду. У меня не было ничего. Как судьба свела нас в тот вечер в клубе, на дне рождения моей однокурсницы, я до сих пор не понимаю. Я сидела в углу в единственном своём приличном платье, о котором, как мне потом рассказывали, мечтал весь наш курс, и не знала, куда деть руки. А сын известной Олеси Дзержинской вдруг подошёл именно ко мне.
Он уже был тогда женат — на красавице-актрисе, дочери известного человека, и у них подрастала дочь. Старше меня на двенадцать лет, богатый, уверенный в себе. Я не понимала, что он во мне нашёл, и не верила своему счастью. Первое время я даже подарки от него брать стеснялась. А потом перестала сопротивляться, потому что он смотрел на меня так, будто я была чудом. И я поверила, что так будет всегда.
— Здравствуйте, — тихо сказала я. — Что с моими детьми?
Свекровь вздохнула, и в этом вздохе не было ни тревоги, ни жалости. Только досада.
— Преждевременные роды. Я не понимаю, зачем было устраивать весь этот спектакль.
Я приподнялась на подушках.
Память тут же подбросила картину: открытая дверь, чужая женщина на моём белье, лицо Олега. Я снова легла, отвернулась к стене и сжала зубы, чтобы не разреветься при ней. Слёз она не выносила.
— Уля, давай только без слёз.
— Я не плачу. Я просто очень переживаю за детей. Скажите хотя бы, как они. Живы?
— Живы. — Она помолчала, словно решая, стоит ли продолжать. — В реанимации для новорождённых. Маленькие, слабые. Будут выхаживать.
Я закрыла глаза. В реанимации. Мои крошки, которых я ещё даже не видела, лежали сейчас одни, в кювезах, опутанные трубками, а я не могла ни подойти, ни взять их на руки, ни просто быть рядом.
— Я хочу их видеть.
— Успеешь. — Свекровь встала, прошлась по палате, остановилась у изножья кровати. — Сейчас тебе нужно думать о другом. Аня и Ваня родились раньше срока по твоей вине, Ульяна. Олег — мужчина. Ну что такого, что он позволил себе лишнего? Тебе нельзя было нагружаться, врачи сто раз предупреждали. А ты примчалась раньше времени и устроила сцену.
Я медленно повернулась к ней.
— Вы сейчас серьёзно? Я застала собственного мужа в постели с чужой женщиной — и виновата я?
— А если бы ты не застала, всё было бы хорошо, — спокойно ответила она. — Иногда не надо лезть туда, куда не просят.
— А если бы ваш муж…
Её лицо застыло.
Я знала, что наступила на больное, но остановиться уже не могла.
— Мой муж ушёл когда-то к другой. — Голос её стал ровным и твёрдым, как лёд. — К моей же подруге, между прочим. Неудачнице, пустышке. И закончил тем, что закончил — на кладбище. Его я обсуждать не намерена. Я бы простила, я готова была простить, но он сделал свой выбор сам. Ещё вопросы?
Вопросов у меня было много, но я молчала. Спорить с ней было всё равно что биться головой о стену — стена оставалась целой, болела только голова.
Она снова присела на краешек кровати, чуть мягче, и от этой показной мягкости стало только страшнее.
— Послушай меня внимательно, девочка. Я не знаю, что у тебя в голове, но факт остаётся фактом. У тебя двойня. Двое детей, которых надо кормить, лечить, поднимать. Олег — взрослый мужчина, и привычки у него соответствующие. Та женщина для него ничего не значит, поверь мне. А ты подумай хорошенько, прежде чем закатывать истерики. Одна ты этих детей не поднимешь. Никогда. Тебе бы на моего сына молиться, что он вообще обратил на тебя внимание.
— Я люблю своих детей. И справлюсь.
— Любовью сыт не будешь. — Она поднялась и одёрнула пиджак. — Я в твои годы это уже понимала. Пойду поговорю с врачом. Не глупи, Уля. Это дружеский совет.
Она направилась к двери, неторопливо, вальяжно, будто это была не больница, а её собственная гостиная, и вышла, не оглянувшись.
Когда дверь за ней закрылась, я наконец позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам, я не вытирала их, просто смотрела на белую стену и понимала: теперь у меня начинается совсем другая жизнь. Какая — я ещё не знала.
На тумбочке завибрировал телефон. На экране высветилось: «Олег».
Говорить с ним не хотелось. Но я понимала, что выбора нет, и приняла вызов.
— Да.
