Я смотрела и не верила. Не верила...
Одна... Одна...
Платок на голове, к которому я не привыкла после столичной жизни, то и дело норовил сползти с волос от сильного ветра.
Роем крутилось много-много вопросов...
Что теперь со мной будет? Как теперь я буду жить?
Аскеров взял на себя все хлопоты по похоронам. Оказывается, с отцом они были из одного села. Соболезнования тоже было решено принимать в его доме, так как у отца своего тут не было.
Мы летели на частном самолёте в республику. И я знала, какой страшный груз везли в грузовом отсеке. Нужно было успеть до того, как солнце коснётся края земли…
Когда провожаешь близкого человека, боль притупляется. Ты словно бы плаваешь в этой боли, варишься в ней – и, как к горячей воде в ванной, твоя кожа тоже как-то неминуемо адаптируется. Это такая психологическая уловка мозга...
А ещё он делает так, что ты забываешь...
И потому воспоминания того страшного дня смазанные — слёзы, крики, сочувственные объятия. Десятки лиц людей, которых я никогда в своей жизни не видела, но они сопереживали...
На Кавказе не принято, чтобы женщины шли на кладбище в первый день, во время похорон. Удел женщин в это время — принимать бесконечные вереницы соболезнующих, делящих дом на женскую и мужскую половины. Готовка, готовка, готовка… Очень много готовки. Столько еды, что столы ломятся.
Всё потому, что занятые трудом руки отключают мозг…
Я готовила. Впервые в жизни так много готовила. Что могла. За косяки и неидеальный внешний вид меня тогда никто не ругал. Потому что знали — это моё спасение…
Смотрели на меня сочувственно, шептались, чтобы не услышала, но я слышала…
Одна осталась...
Отец — банкрот.
Всё имущество пущено на торги для закрытия долгов...
Что её ждёт?
Кто на такой женится теперь?
Самый возраст опасный...
Шёпот, шёпот…
Всё время шёпот…
Дом опустел — все отдали дань проводам в последний путь и разошлись, а я осталась одна со своей болью, пустотой и совершенно чужими людьми…
Накатила апатия.
Шёпот, пока я лежу в отведённой мне комнате, просто смотрю в потолок и отказываюсь прикасаться к еде. Нет, это не протест. Просто не лезет...
— Бедная сиротка... — шепчет миловидная полноватая дама в платке, качая головой.
Ей вторит женщина постарше. Повыше. Взгляд более холодный и пронзительный.
— Красивая девка выросла у Карабековых. Теперь за ней глаз да глаз нужен. Будет ещё красивее через год... Красота в её случае — единственное богатство...
— Или горе... — добавляет третья.
Они говорили на родном языке. И я в ужасе понимала, что много-много лет не слышала этой речи — слегка грубой, кое-где нараспев, с придыханием и редким и неожиданным использованием русских слов... Но я всё равно понимала её. Она была у меня в крови…
— Главное, от Эльдара держать её подальше... — снова наставляет та, что самая старшая. — Возраст у него сейчас такой... Шальной... Опасный...
— Да где твой Эльдар, — расстроенно, даже раздосадованно махает полная. — Я была проклята браком с холодным далёким мужчиной, Раисат... В итоге у меня ни мужа, ни сына! Всё у меня украл — всю мою женскую долю...
Меня обсуждали ещё дня три. А потом та самая строгая взрослая женщина зашла в комнату без стука и церемоний — и сказала тоном, не требующим возражений, что их семья нынче в ответе за меня перед моими почившими родителями и мне нужно начинать осваиваться здесь, ибо другого дома и другой участи у меня не будет…
Потом я узнаю, что полная дама — это Написат. Жена Меджида Аскерова и мать Эльдара, которая почему-то уже не первый год не живёт с мужем в столице, а занимает этот большой и холодный по своей энергетике дом в родном селе. Эльдар, их единственный сын, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, ещё со студенческих времен переехал к отцу, а сюда приезжает редко... Раисат, та строгая взрослая женщина — старшая сестра Аскерова и по традиции самая важная женщина в роде. Она сначала пугала меня больше всего, но потом я поняла, что за внешней авторитарностью и холодностью скрывается большой жизненный опыт и прагматичность… Раисат сохраняла подобие порядка в этом доме, потому что мать Эльдара, покинутая и обделённая мужским теплом, то и дело впадала в уныние.
Здесь царство одиночества, тишины и женской скорби. Словно бы меня поселили в дворец вдов. Читала, что такой существовал в Османской империи, и жили там неугодные больше султану женщины. Вот и я теперь... Ещё даже не успевшая расцвести, как говорила мама, буду жить в этом склепе женского счастья...
Боль от ухода родителей не ушла, нет. Она притупилась. Сменилась непониманием и равнодушием ко всему происходящему.
В местную сельскую школу доучиваться я не пошла. Попросила не отдавать меня в одиннадцатый класс. В итоге доучилась дистанционно.
Наступило лето — учёба закончилась. Стало совсем скучно... Мне стукнуло восемнадцать. Совершеннолетие на бумаге, но не в реальности, где я была совершенно зависима, даже беспомощна.
О том, чтобы пойти учиться в институт, по умолчанию не было и речи… Я просила, объясняла, даже обижалась, но… по факту тишина…
А ведь у меня были планы поступать в МГУ. Я готовилась…
Всем было плевать на мои планы. То, что было в моей жизни до гор, этого дома и смерти родных, автоматически и по умолчанию обнулилось.
Написат сама была без образования.
Раисат слушала мои просьбы молча, поджав губы, но никак не реагировала.
Дядю Меджида со дня похорон я больше не видела, сюда он не приезжал…
Чтобы не сойти с ума от несправедливости, я читала книги, которые брала в местной библиотеке при сельском совете. Помогала Написат по хозяйству, научилась доить коров и убирать за курами... Такая тяжёлая физическая работа меня никак не пугала. Потому что когда я что-то делала руками, мысли отключались... Я не думала о том, что живу не свою жизнь... Что это ведь не я...
Московская девочка с шёлковых простыней, которой в целом-то никто никогда ни в чём не отказывал — мою вымя, ставлю эмалированное ведро и дёргаю поочерёдно за соски коровы. Один-второй-третий-по кругу...
Медитация... Приглушённый звон струи молока, стекающей по эмали. Паркий запах молозива...
— Угостишь удоем? — услышала сверху незнакомый мужской голос и вздрогнула.
Мужчина в нашем доме?!
Корова дёрнула копытом, я подняла глаза и увидела высокую статную фигуру мужчины — он стоял против солнца, и потому его лицо было в тени. Только стать, только... Только аура...
