Закрыв веки, я привалилась головой к стенке кареты и снова окунулась в свои воспоминания. Слишком яркие, чтобы так быстро забыть их. Слишком болезненные, чтобы не стать последствием от произнесенного мною запрещенного заклинания.
Перед глазами встала все та же ужасная картина у стен монастыря.
– Я звала тебя, – прошелестела несчастная, едва шевеля мертвенно-бледными губами. – Я Софи, твоя родная сестра.
Ее тоже звали Софи, и от этой необъяснимой странности у меня мурашки расходились по коже. У нас было одно имя на двоих. Только одно имя на две судьбы.
Я не верила своим глазам. Хватала ртом воздух, открывала его и снова захлопывала. Так и сидела на плаще, не имея сил встать. Часто моргала в надежде, что облик девушки смажется и вдруг окажется, что передо мной все это время лежала искусно сделанная иллюзия.
Но она была живой, настоящей. Улыбалась мне потрескавшимися губами, а из уголка ее глаза медленно скользила слеза.
Именно слезы несчастной вывели меня из ошеломления. Сжав пальцами собственные щеки, я мотнула головой, шумно вдохнула носом воздух и подалась к ней. Ей же было больно! Как же я сразу об этом не подумала?
Обезболивающее заклинание «Пейру-фиета» сорвалось с моих губ и накрыло золотой сетью все ее тело.
«Все тело!» – мысленно воскликнула я, приходя в еще больший ужас.
Обычно плетение ложилось ровно на ту часть тела, которая болела.
Девушка шумно с облегчением выдохнула. Ее «спасибо» я скорее прочитала по губам, чем услышала. Не знала, о чем говорить, что спросить. Да и можно ли допрашивать умирающую? То, что было важно для меня – поиск родителей или других родственников, – уже не имело для нее никакого значения.
Но, будто услышав мои мысли, Софи тихо произнесла:
– Я умираю счастливой, сестренка, ведь я нашла тебя. И прости, что использовала «Кровный зов». Я исполняла последнюю волю нашей матери.
На краткий миг я зажмурилась. Знать, что ты круглая сирота, вдруг получить надежду на обретение семьи и снова натолкнуться на осколки собственного сердца. Осознание вышло болезненным. Если наша мать оглашала последнюю волю, значит, в живых ее уже не было.
Кровный долг – вот почему кровный зов так настойчиво вел меня, не давая и минуты отдыха. Эта девушка не могла умереть, не исполнив последнюю волю усопшей. Если бы я не пришла, если бы опоздала, ее душа не смогла бы покинуть этот мир для следующего воплощения. Она бы стала призраком, привязанным к этому монастырю.
– Я уже не успею ничего рассказать тебе. Я бы хотела... Я бы так хотела найти тебя раньше! – прошептала она в отчаянии. – Но пока я жива, пока я все еще дышу... Ты должна произнести «Сиу-сетрия».
Я отшатнулась от нее столь резко, словно узрела на ее коже темные пятна «Черной лихорадки». Всепоглощающий ужас настиг меня от осознания ее слов. То, о чем она просила, было преступлением – одним из самых страшных. Оно каралось смертной казнью, потому что иначе, чем чудовищем, использовавшего это заклинание назвать было нельзя.
Заклинание поглощения магического дара.
Без своего дара маг умирал в считаные секунды. Магия напрямую была связана с нашим жизненным центром.
И в то же время у этого заклинания имелась и другая сторона. То, о чем просила Софи. Я понимала, я ее понимала, но...
Мне не нужна была ее память такой ценой. Взять на себя этот грех, чтобы увидеть ее самые яркие воспоминания? Все, что она когда-либо слышала и видела своими глазами?
Маг, совершивший это преступление, получал чужую память как побочный эффект. У каждого заклинания своя цена. Фрагменты из жизни усопшего были наказанием для того, кто осмелился отнять чужой дар и чужую жизнь. Те, кто использовал это заклинание в древности, нередко сходили с ума. Со временем они просто не могли отличить свои воспоминания от чужих.
Сидя у костра на южной границе, я наслушалась историй об этом беспощадном заклинании от старых солдат, которые еще помнили времена до «Великого разъединения». Каждая их новая байка была страшнее предыдущей.
– Это запрещенное заклинание. Наказание – смертная казнь, – произнесла я дрогнувшим голосом.
Все еще не могла поверить в то, что вижу. Смотреть на практически копию себя было жутко.
– Ты тратишь наше время, – прошептала она, и ее губы задрожали, а из глаз снова покатились горькие слезы. – Иначе ты ничего не узнаешь. Не узнаешь, кто виновен в смерти наших родителей, и убийцы никогда не понесут наказания.
Это было ударом. Сев на мокрый снег, я расписывалась в своем бессилии. Счет жизни этой девушки, моей родной сестры, шел на секунды. Я не спрашивала, как она оказалась здесь. Не спрашивала, как попала в монастырь и почему стала послушницей. Серая холщевая сорочка была ее единственным одеянием, а под головой лежал столь же серый платок.
Но родители... Их смерть... Убийцы? Я понимала, что она не успеет рассказать все. Невозможно рассказать целую жизнь за эти истекающие минуты.
Я плакала, пожалуй, впервые в жизни. Даже когда в монастыре били за непослушание, не плакала. Закусив собственную руку до боли, безмолвно выла. Не могла закричать, не привлекая внимания еще спящего монастыря.
Я должна была знать. Должна была узнать все.
– Спасибо, – произнесла Софи и улыбнулась мне сквозь слезы, когда я вскинула дрожащую ладонь над ее телом.
Зажмурившись, произнесла на восходящем потоке «Сиу», а на нисходящем выдохнула «Сетрия». Ладони обожгло тут же. Хиленький, совсем слабый дар земли потек в меня через руки, через кончики пальцев, врываясь в сосредоточие магии в моей груди.
Последние капли дара я принимала нехотя. Все еще сопротивлялась, старалась удержать в Софи жизнь, но невозможно произнести заклинание и прервать его исполнение.
Поток закончился, и меня пошатнуло. Я снова завалилась на снег, пытаясь отдышаться. Отвлекая себя, вспоминала, как работала карающая длань магического равновесия. Если память мне не изменяла, воспоминания приходили через ассоциации. То есть маг получал память другого не полностью, а лишь те яркие фрагменты и события, связанные с темой или определенным словом.
Например, если произнести слово «этикет», память подкинет то, что запомнилось магу больше всего. Но на эту тему, при попытке увидеть хоть что-то, память Софи молчала. Видимо, годы, проведенные в монастыре, стерли все, что больше не имело значения.
– Мама, – произнесла я, и обжигающие слезы побежали по щекам.
Я увидела лицо женщины с такими же, как у нас, светло-каштановыми волосами с примесью меди. Она склонилась над колыбелью. Она улыбалась, такая красивая.
Она же и ее крепкие объятия, когда я упала в саду и разбила коленку о камень. Ее утешения, ее голос и теплые слова. Самый яркий солнечный день и самое голубое небо над нашими головами.
И снова она, но теперь несколько старше. Голубые глаза смотрят так пронзительно. В них слезы счастья. Она готовила меня к первому выходу в свет. В этот день она поняла, насколько сильно я уже выросла. Напольное зеркало за ее спиной, светлая комната и вид за окном. Снова лето, жаркое лето в цветочном саду.
Бал. Первый или очередной? Я танцевала со своим кавалером, не глядя на него. Удерживая руки, как и подобает, ни разу не сбилась с шага, скользя по паркету огромного бального зала, где почему-то, несмотря на праздничную атмосферу, танцевали только мы вдвоем. А она смотрела на меня. Смотрела с такой необъятной гордостью. В этот день я танцевала для нее.
Она умирала на моих глазах. За обедом им с отцом резко стало плохо. В этот день ему не нужно было на службу. Вечером мы собирались посетить с визитом семейство Кокстеров.
Я приказала слугам переложить их на софу здесь же – в столовой. Отец уже не дышал, когда мать, чьи руки я пыталась согреть дыханием, призналась, что в день моего рождения на свет появилось двое детей. Монахини сказали, что матери показалось, но она точно слышала крик второго ребенка.
Она рожала в монастыре Девы Лиории.
Они с отцом ехали в дормезе, когда начались роды. Переезжали из провинции в столицу, потому что отца повысили по службе и перевели в Департамент уголовных расследований.
Он был детективом-инспектором.
– Найди брата или сестру. Найди, Софи, моя девочка, и вместе вы справитесь.
Это были последние слова леди Роерти. Ее остекленевшие глаза Софи закрывала сама. Служанки рвались убрать со стола и расчистить столовую, чтобы дать вызванным констеблям больше свободного места, но Софи не разрешила.
Не прикасаясь к посуде, она сама осмотрела стол. На первый взгляд все казалось привычным, простым, идеальным. Кроме чая в чашках. Девушка была слабым магом, но, проверив содержимое чашек, даже она поняла, что помимо чая там было что-то еще.
Кто мог добавить яд в чай? Отец всегда проверял напитки и еду артефактом, прежде чем допустить домашних к столу. Специфика его работы оказывала сильное влияние и на жизнь за стенами департамента. Желающих поквитаться с ним было не перечесть. Но он проверял. Всегда проверял чайничек с чаем до того, как служанка разливала горячий напиток по чашкам.
Однако на этом обеде это делала не служанка. Роль прислуги в тесном семейном кругу на себя взяла леди Малия Гановски. Она часто забегала к леди Роерти за советом или просто пожаловаться на жизнь. Вот и в тот день она пришла с визитом и ее пригласили к столу.
Но леди не обедала с нами. Она лишь разлила чай по чашкам, а после через распахнутое настежь окно ворвался срочный магический вестник. Леди Гановски извинилась и спешно ушла еще до того, как все приступили к трапезе.
Софи чай не пила. Не любила этот напиток и предпочитала воду. Но сколько же раз она сожалела, что не умерла тогда вместе с родителями, что не выпила чай.
Леди Малия Гановски. Любовница дяди – двоюродного брата отца.
Осмотрев третью – полную чашку, Софи лишь убедилась, что и в нее добавили яд. Не иначе как для отвода глаз, потому что в чайничке следов неизвестного зелья не было.
Она не выходила из столовой до самого приезда констеблей. Сидела на втором диване с резной спинкой, вытянувшись, словно струна, и никого не подпускала к столу. Но ей самой пришлось встречать представителей правопорядка. Чертов этикет!
Когда она в сопровождении констеблей вернулась в столовую, части посуды на столе уже не было. Проворная служанка унесла ее на кухню.
Софи еще никогда не бегала так быстро. Она ворвалась на кухню с криком: «Не сметь», но было поздно. Служанка обронила поднос с посудой на пол, и чашки, чайник, несколько тарелок – все разбилось. Содержимое чашек перемешалось с содержимым чайника.
– Вы же приказали все убрать, моя леди, – горько заплакала служанка, опускаясь на колени перед осколками.
– Я не говорила, – обреченно произнесла Софи.
Остатки чая были непригодны к экспертизе. Нет, ее, конечно, сделали, собрав с деревянных половиц все, что удалось. Но в итоге чего только не нашли, включая крысиную отраву, которой время от времени обрабатывали углы кухни.
Саму Софи допросили. Она рассказывала все как есть. Но доказательств ее словам не нашлось. Потому что при вскрытии следы яда не были обнаружены. Экспертам вообще ничего не удалось найти, будто сердца ее родителей просто остановились.
Софи выгнала служанку из дома в тот же день, и та не выглядела огорченной несмотря на то, что ей не дали ни рекомендаций, ни выходного жалования. Ее звали мисс Амелия Ролл. Молодая девчонка с большими зелеными глазами, что казались такими на фоне худосочного тела.
Обнаружение неизвестного вещества, как и приказ все убрать, который Софи не отдавала, в итоге приписали стрессу. Мол, девушка выдавала желаемое за действительное. Рабочей же стала версия смертельного заклинания отсроченного действия, но предмет, на который оно было наложено, тоже не нашли, полагая, что убийца или вынес его из особняка, или и вовсе не приносил, а стоял снаружи на расстоянии, достаточном для воздействия.
Констебли вытоптали сад подчистую, но следов мага не нашли.
Череда ужасающих видений закончилась. В темноте сомкнутых век я переводила дыхание. Это оказалось тяжело, действительно наказание. Я не смотрела – я проживала все воспоминания Софи, чувствуя ее эмоции, ее опустошающее бессилие, ее отчаяние, ненависть, страхи, гнев и желание докопаться до правды.
Мне предстояло прожить еще так много – испытать ее боль, ее разочарование. Я не хотела, не желала этого, малодушно опасаясь увидеть последние дни той, кто оказалась моей родной сестрой.
И все же, едва шевеля потрескавшимися губами, я прошептала:
– Монастырь.
На меня обрушилась чудовищная несправедливость. Я чувствовала все – как день за днем Софи пытались сломать, истязая на протяжении двух бесконечно долгих лет. Ее ставили коленями на мелкие камни. Она не чувствовала тела из-за ледяной воды, которой ее обливали. Неделями сидела в темноте и тишине, запертая в тюремной камере под храмом.
Но было и то, что удивило. Ей преподавали этикет, как мне когда-то. Давали знания о ядах, заставляли пить эти самые яды по капле, чтобы выработать устойчивый иммунитет. Фехтование, кинжалы, мечи. Впервые получив в руки стилет, Софи упала в обморок и едва сама себя не заколола. Она не умела, не могла, была не способна, но ее заставляли, как и прочих, а если не получалось, жестоко наказывали.
Зелья, заклинания, шифры. Сколько же много таили в себе стены монастыря Девы Лиории. Те, кто выходил отсюда, кто уезжал в новую жизнь вместе с мужьями...
Они ненавидели мужей до крика, но не боялись, потому что видели чудовищ куда страшнее. И при этом эти девочки были способны убить своих супругов, используя только вилку.
Но Софи такой не была. Она просто не поддавалась их обучению. Нежная девочка с силой духа, какой можно было только восхищаться. Ее шаг в пустоту с башни монастыря, ее тихую смерть и искреннюю радость от нашей встречи я ощутила каждой клеточкой своего тела.
Распахнув веки, я кое-как встала на колени и с болью вновь взглянула на сестру. Это было выше моих сил, но я сама закрыла ее остекленевшие глаза и улыбнулась в ответ на искреннюю счастливую улыбку. В своей смерти она нашла освобождение от плена, и я почти ненавидела ее в этот момент. Потому что она могла бы, мы вместе могли бы дать отпор и монастырю, и ее мужу, и всем тем, кто был виновен в смерти наших родителей.
Но она сделала свой выбор, и я не могла, не посмела бы ее упрекнуть. Потому что она не видела того, что видела я. Для нее, как для слабого мага, линия кровного зова погасла еще полтора дня назад.
Я держала ее ледяную руку и стирала с лица жгучие слезы. Она думала, что я не приду.
– Я отомщу, клянусь. Я отомщу, чего бы мне это ни стоило, – пообещала я, сжимая ее пальцы. – Они все заплатят за то, что сделали с тобой.
***
– Леди Роерти, вы что-то сказали?
Я сжала зубы с такой силой, что почти расслышала их скрип. Все уже произошло, все уже было. Сердце замедлило свой темп, а я медленно открыла глаза и взглянула на детектива-инспектора сонно-недоуменно.
– Что? – сорвалось с моих губ.
Пыталась проморгаться и согнать сонливость, но получалось с трудом. Сказывалась выматывающая усталость последних трех дней.
– Вы что-то сказали, – мягко повторил он.
– Вероятно, мне что-то приснилось. – Я натужно улыбнулась, а сидящая рядом компаньонка громко всхрапнула.
Мы одновременно взглянули на эту милейшую женщину. Храп повторился.
– Надеюсь, я не мешала вам отдыхать, – произнесла я, не зная, что еще сказать, потому что молчать после начала беседы было верхом невоспитанности.
– Если вы хотите спросить, не мешал ли мне ваш храп, то нет, – сдержанно ответил лорд Карилл.
Но уголки его губ дрогнули.
– Я никогда не храплю! – возмутилась я на недостойное для девушки обвинение.
– Конечно-конечно, – согласился детектив-инспектор.
Но с таким видом, что мы оба поняли: кто-то из нас сильно лжет и еще сильнее издевается.
– Кто-то храпел? – всполошилась компаньонка, разбуженная моим возмущением.
– Никто не храпел, миссис Претти, спите, – мягко ответил ей лорд и посмотрел на меня.
Насмешливо посмотрел.
Во мне закипало негодование. Пришлось приложить все усилия, чтобы проигнорировать провокацию детектива-инспектора. Я даже к окну демонстративно отвернулась. Но, заметив оживленную улицу города, а не дорогу в серых столбиках деревьев, покрытую по сторонам снегом, все же была вынуждена спросить:
– Долго нам еще?
– Не более десяти минут. Спешите расстаться со мной, леди Роерти?
– Спешу увидеть любимого мужа, – не удержалась я от шпильки.
В тот же миг на губах лорда Карилла померкла улыбка.
Глава 4
