Я едва ли верила в то, что читала. Нет, главный настоятель Егинстоуна никогда мне не нравился. Было в нем что-то мерзкое, что просачивалось даже во внешность этого престарелого представителя Трехликого. Но я и предположить не могла, какие именно дела проворачивал монастырь.
Имена ложились на страницы памяти. Некоторых должников я знала лично, других – видела на расстоянии. Крупные пешки, мелкие сошки. Судя по тому, что было зафиксировано в талмуде, реальная власть в Егинстоуне принадлежала настоятелю.
Дернувшись от линии, которая снова завибрировала, я спрыгнула с почтовой кареты прямо на ходу. Теперь нить вела меня через лес. Густое черное небо начинало светлеть на горизонте. До рассвета оставалось меньше часа, а я не шла, бежала, надеясь, что скоро окажусь на месте.
Еще издали завидев черную башню монастыря, я не поверила своим глазам. От почтового служащего знала, что это монастырь Девы Лиории. На окраинах южных земель он был единственным, так что ошибиться я не могла, но...
Как бы ни тянула меня практически истончившаяся нить, как бы ни сжимала сердце, мешая дышать, к монастырю я подходила осторожно. Все же это могла быть ловушка, учитывая важный груз, который был при мне, и его появление в моей жизни.
Шаг. Еще один шаг. Монастырь спал. В окнах-бойницах не горели огни. Вокруг стояла такая тишина, что хруст снега под ногами практически оглушал.
Еще один шаг. Я видела линию, которая обрывалась прямо у стен монастыря. Она словно растворялась в снегу.
Еще шаг.
Заметив светло-каштановые волосы, разметавшиеся по снегу, я рванула так быстро, как только могла. Пульс стучал в ушах, сухие губы потрескались и кровили. Кожаные сапоги давно натерли мозоли, но я не остановилась ни на мгновение. Упала на колени прямо в снег, замирая над изломанным телом бледной девушки в сером балахоне послушницы.
Темные круги под глазами казались чернее ускользающей ночи. Ногти на руках были содраны до крови, на коленях – синяки и кровоточащие ссадины. Ресницы все еще трепетали, когда я задрала голову и взглянула на черное око башни. Пульс девушки почти не считывался под моими пальцами, но если бы она умерла... Нить перестала бы меня вести.
И все же она умирала. Даже не видя ее повреждений, я чувствовала это как маг. Это были ее последние минуты, и даже если бы нашелся целитель, он уже ничего не смог бы сделать.
Из уголка ее губ тонкой струйкой сочилась кровь. Светло-каштановые, словно выцветшие, волосы напоминали спутанную солому.
Не зная, что делать дальше, я коснулась ее щеки. Пальцы едва задели ледяную кожу, и девушка мгновенно распахнула глаза.
Я отпрянула. Испугавшись, завалилась на плащ, затоптав его собственными сапогами.
На меня смотрели мои голубые глаза. На сером снегу с крупицами льда лежала я.
– Я звала тебя, – прошелестела несчастная, едва шевеля мертвенно-бледными губами. – Я Софи, твоя родная сестра.
Глава 3
Я пришла в себя, ощутив обжигающее прикосновение чужих губ к моему лбу. На фоне довольно прохладной весенней погоды контраст оказался разительным.
Открыв глаза, несколько секунд так и смотрела на склонившегося надо мной детектив-инспектора – в его карие глаза с черными вкраплениями. Следом пришли и ощущения. Я фактически лежала на его руке. Второй рукой он придерживал меня поперек талии, а его колено упиралось в мою поясницу.
– Что вы искали своими губами на моем лбу? – спросила я строго.
Но голос мне не поддался. Кашлять в присутствии лорда, тем более ему в лицо я не посмела, так что решила перетерпеть сковывающую горло хрипоту.
– Жар, леди Роерти, – ответил лорд, почему-то усмехнувшись.
– И как? Нашли? – поинтересовалась требовательно.
– Слава Трехликому, вы абсолютно здоровы. И давно вас посещают обмороки? – рывком подняв меня на ноги, он подал мне мои же шляпку и перчатки.
Хотя вернее было бы сказать свои, потому что все, что было на мне сейчас, принадлежало ему. Усмехнувшись этой двусмысленности, я мысленно поправила себя: не принадлежало, а было оплачено им. Иначе пришлось бы предположить, что детектив-инспектор коллекционирует женские наряды.
– Чему вы смеетесь? – вдруг возмутился он.
– Вашей наивности, – ляпнула я и тут же пожалела о своих словах.
Темные глаза сузились, челюсть выделилась, словно кое-кто от злости и негодования изо всех сил сжимал зубы.
Извиняться я не стала. Никогда не умела да и не хотела. Предпочитала отвечать за свои слова иным способом. Тем более, что раньше мне не приходилось врать. Я просто умело дозировала правду.
– Лорд Карилл, меня два года держали в монастыре против моей воли и жестоко наказывали за любое неповиновение. Я столь часто имела в своем рационе исключительно воду, что обмороки давно стали частью моей жизни. Благодарю вас, что вы успели меня поймать. Предстать перед мужем жалкой: с разбитым носом или губами мне бы не хотелось.
Произнеся все это, я взглянула на экипаж и тут же устыдилась. Сидя на козлах, на меня в полном ошеломлении смотрел кучер. В проеме дверцы стояла миссис Претти. У нее глаза были на мокром месте, и на меня женщина смотрела с такой жалостью, что я невольно спрятала взгляд и поторопилась подняться в карету самостоятельно.
Заняв место рядом с ней, я почти сразу пожалела об этом. Лорд Карилл разместился на скамейке напротив нас, и теперь ему ничто не мешало сверлить меня недовольным взглядом.
– Сколько нам ехать? – спросила я, не глядя на него.
– Около часа, – сухо ответил он.
Его прямой взгляд я ощущала кожей. А еще почему-то то место на лбу, к которому он прикасался губами, будто до сих пор горело. Хотелось стереть это прикосновение пальцами, но я не посмела. Казалось, что он сразу поймет, зачем я тру ни в чем не повинный лоб.
Судя по тому, к чему сводились наши диалоги, разговаривать с детектив-инспектором мне было противопоказано. А потому я решила воспользоваться отведенным на дорогу временем с пользой. За последние трое суток я так мало спала, что на меня волнами накатывали то раздражение, то сонливость.
Закрыв веки, я привалилась головой к стенке кареты и снова окунулась в свои воспоминания. Слишком яркие, чтобы так быстро забыть их. Слишком болезненные, чтобы не стать побочным эффектом от произнесенного мною запрещенного заклинания.
Перед глазами встала все та же ужасная картина у стен монастыря.
– Я звала тебя, – прошелестела несчастная, едва шевеля мертвенно-бледными губами. – Я Софи, твоя родная сестра.
Ее тоже звали Софи, и от этой необъяснимой странности у меня мурашки расходились по коже. У нас было одно имя на двоих. Только одно имя на две судьбы.
Я не верила своим глазам. Хватала ртом воздух, открывала его и снова захлопывала. Так и сидела на плаще, не имея сил встать. Часто моргала в надежде, что облик девушки смажется и вдруг окажется, что передо мной все это время лежала искусно сделанная иллюзия.
Но она была живой, настоящей. Улыбалась мне потрескавшимися губами, а из уголка ее глаза медленно скользила слеза.
Именно слезы несчастной вывели меня из ошеломления. Сжав пальцами собственные щеки, я мотнула головой, шумно вдохнула носом воздух и подалась к ней. Ей же было больно! Как же я сразу об этом не подумала?
Обезболивающее заклинание “Пейру-фиета” сорвалось с моих губ и накрыло золотой сетью все ее тело.
“Все тело!” – мысленно воскликнула я, приходя в еще больший ужас.
Обычно плетение ложилось ровно туда, где имелся болевой синдром.
Девушка шумно с облегчением выдохнула. Ее “спасибо” я скорее прочитала по губам, чем услышала. Не знала, о чем говорить, что спросить. Да и можно ли допрашивать умирающую? То, что было важно для меня – поиск родителей или других родственников, уже не имело для нее никакого значения.
Но будто услышав мои мысли, Софи тихо произнесла:
– Я умираю счастливой, сестренка, ведь я нашла тебя. И прости, что позвала. Я исполняла последнюю волю нашей матери.
На краткий миг я зажмурилась. Знать, что ты круглая сирота, вдруг получить надежду на обретение семьи и снова натолкнуться на осколки собственного сердца. Осознание вышло болезненным. Если наша мать оглашала последнюю волю, значит, в живых ее уже не было.
Кровный долг – вот, почему кровный зов так настойчиво вел меня, не давая и минуты отдыха. Эта девушка не могла умереть, не исполнив последнюю волю усопшей. Если бы я не пришла, если бы опоздала, ее душа не смогла бы покинуть этот мир для следующего воплощения. Она бы стала призраком, привязанным к этому монастырю.
– Я уже не успею ничего тебе рассказать. Я бы хотела... Я бы так хотела найти тебя раньше! – прошептала она в отчаянии. – Но пока я жива, пока я все еще дышу... Ты должна произнести “Сиу-сетрия”.
Глава 3.2
Я отшатнулась от нее столь резко, словно узрела на ее коже темные пятна “Черной лихорадки”. Всепоглощающий ужас настиг меня от осознания ее слов. То, о чем она просила, было преступлением – одним из самых страшных. Оно каралось смертной казнью, потому что иначе чем чудовищем использовавшего это заклинание назвать было нельзя.
Заклинание поглощения магического дара.
Без своего дара маг умирал в считанные секунды. Магия напрямую была связана с нашим жизненным центром.
И в то же время у этого заклинания имелась и другая сторона. То, о чем просила Софи. Я понимала, я ее понимала, но...
Мне не нужна была ее память такой ценой. Взять на себя этот грех, чтобы увидеть ее самые яркие воспоминания? Все, что она когда-либо слышала и видела своими глазами?
Маг, совершивший это преступление, получал чужую память как побочный эффект. У каждого заклинания своя цена. Фрагменты из жизни усопшего были наказанием для того, кто осмелился отнять чужой дар и чужую жизнь. Те, кто использовал это заклинание в древности, нередко сходили с ума. Со временем они просто не могли отличить свои воспоминания от чужих.
– Это запрещенное заклинание. Наказание – смертная казнь, – произнесла я дрогнувшим голосом.
Все еще не могла поверить в то, что вижу. Смотреть на практически копию себя было жутко.
– Ты тратишь наше время, – прошептала она и ее губы задрожали, а из глаз снова покатились горькие слезы. – Иначе ты ничего не узнаешь. Не узнаешь, кто виновен в смерти наших родителей и убийцы никогда не понесут наказания.
Это было ударом. Сев на мокрый снег, я расписывалась в своем бессилии. Жизнь этой девушки, моей родной сестры шла на секунды. Я не спрашивала, как она оказалась здесь. Не спрашивала, как попала в монастырь и почему стала послушницей. Серая холщевая сорочка была ее единственным одеянием, а под головой лежал столь же серый платок.
Но родители... Их смерть... Убийцы? Я понимала, что она не успеет рассказать все. Невозможно рассказать целую жизнь за эти истекающие минуты.
Я плакала, пожалуй, впервые в жизни. Даже когда в монастыре били за непослушание не плакала. Закусив собственную руку до боли, безмолвно выла. Не могла закричать, не привлекая внимание еще спящего монастыря.
Я должна была знать. Должна была узнать все.
– Спасибо, – произнесла Софи и улыбнулась мне сквозь слезы, когда я вскинула дрожащую ладонь над ее телом.
Зажмурившись, произнесла на восходящем потоке “Сиу”, а на нисходящем выдохнула “Сетрия”. Ладони обожгло тут же. Хиленький, совсем слабый дар земли потек в меня через руки, через кончики пальцев, втекая в сосредоточие магии в моей груди.
Последние капли дара я принимала нехотя. Все еще сопротивлялась, старалась удержать в Софи жизнь, но невозможно произнести заклинание и прервать его исполнение.
Поток закончился, и меня пошатнуло. Я снова завалилась на снег, пытаясь отдышаться. Отвлекая себя, вспоминала, как работала карающая длань магического равновесия. Если память мне не изменяла, воспоминания приходили через ассоциации. То есть маг получал память другого не полностью, а лишь те яркие фрагменты и события, связанные с темой или определенным словом.
Например, если произнести слово этикет. Память подкинет то, что запомнилось магу больше всего. Но на эту тему, при попытке увидеть хоть что-то, память Софи молчала. Видимо, годы, проведенные в монастыре, стерли все, что больше не имело значения.
– Мама, – произнесла я и обжигающие слезы побежали по щекам.
Я увидела лицо женщины с такими же как у нас светло-каштановыми волосами с примесью меди. Она склонилась над колыбелью. Она улыбалась, такая красивая.
Она же и ее крепкие объятия, когда я упала в саду и разбила коленку о камень. Ее утешения, ее голос и теплые слова. Самый яркий солнечный день и самое голубое небо над нашими головами.
И снова она, но теперь несколько старше. Голубые глаза смотрят так пронзительно. В них слезы счастья. Она готовила меня к первому выходу в свет. В этот день она поняла, насколько сильно я уже выросла. Напольное зеркало за ее спиной, светлая комната и вид за окном. Снова лето, жаркое лето в цветочном саду.
Бал. Первый или очередной? Я танцевала со своим кавалером, не глядя на него. Удерживая руки, как и подобает, ни разу не сбилась с шага, скользя по паркету огромного бального зала, где почему-то, несмотря на праздничную атмосферу, танцевали только мы вдвоем. А она смотрела на меня. Смотрела с такой необъятной гордостью. В этот день я танцевала для нее.
Она умирала на моих глазах. За обедом им с отцом резко стало плохо. В этот день ему не нужно было на службу. Вечером мы собирались посетить с визитом семейство Кокстеров.
Я приказала слугам переложить их на софу здесь же – в столовой. Отец уже не дышал, когда мать, чьи руки я пыталась согреть дыханием, призналась, что в день моего рождения детей родилось двое. Монахини сказали, что матери показалось, но она точно слышала крик второго ребенка.
Она рожала в монастыре Девы Лиории. Они с отцом ехали в дормезе, когда начались роды. Переезжали из провинции в столицу, потому что отца повысили по службе и перевели в Департамент уголовных расследований.
Он был детектив-инспектором.
– Найди брата или сестру. Найди, Софи, моя девочка, и вместе вы справитесь.
Это были последние слова леди Роерти. Ее остекленевшие глаза Софи закрывала сама. Служанки рвались убрать со стола и расчистить столовую, чтобы дать вызванным констеблям больше свободного места, но Софи не разрешила.
Не прикасаясь к посуде, она сама осмотрела стол. На первый взгляд все казалось привычным, простым, идеальным. Кроме чая в чашках. Девушка была слабым магом, но проверив содержимое чашек, даже она поняла, что помимо чая там было что-то еще.
Кто мог добавить яд в чай? Отец всегда проверял напитки и еду, прежде чем допустить домашних к столу. Специфика его работы оказывала сильное влияние и на жизнь за стенами департамента. Желающих поквитаться с ним было не перечесть. Но он проверял. Всегда проверял чайничек с чаем до того, как служанка разливала чай по чашкам.
Однако на этом обеде это делала не служанка. Роль прислуги в тесном семейном кругу на себя взяла леди Малия Гановски. Она часто забегала к леди Роерти за советом или просто пожаловаться на жизнь. Вот и в тот день она пришла с визитом и ее пригласили к столу.
Но леди не обедала с нами. Она лишь разлила чай по чашкам, а после в распахнутое настежь окно ворвался срочный магический вестник. Леди Гановски извинилась и спешно ушла еще до того, как все приступили к трапезе.
Софи чай не пила. Не любила этот напиток и предпочитала воду. Но сколько же раз она сожалела, что не умерла тогда вместе с родителями, что не выпила чай.
Леди Малия Гановски. Любовница дяди – двоюродного брата отца.
Глава 3.3
Осмотрев третью – полную чашку, Софи лишь убедилась, что и в нее добавили яд. Не иначе как для отвода глаз, потому что в чайничке следов неизвестного зелья не было.
Она не выходила из столовой до самого приезда констеблей. Сидела на втором диване с резной спинкой, вытянувшись, словно струна, и никого не подпускала к столу. Но ей самой пришлось встречать представителей правопорядка. Чертов этикет!
Когда она в сопровождении констеблей вернулась в столовую, части посуды на столе уже не было. Проворная служанка унесла ее на кухню.
Софи еще никогда не бегала так быстро. Она ворвалась на кухню с криком “Не сметь”, но было поздно. Служанка обронила поднос с посудой на пол, и чашки, чайник, несколько тарелок – все разбилось. Содержимое кружек перемешалось с содержимым чайника.
– Вы же приказали все убрать, моя леди, – горько заплакала служанка, опускаясь над осколками.
